Вдохновленный открытием Данбара, Ричард Бёрн, работавший в то время с молодым исследователем Надей Корп, в свою очередь попытался доказать связь между склонностью к обману и размером мозга. Бёрн и Корп изучили описания множества наблюдений за способами обмана диких приматов (стоит отметить, что такие наблюдения стали широко распространены с момента публикации революционной теории Бёрна и Вайтена). Они обнаружили, что частота применения обмана среди представителей вида прямо пропорциональна размеру неокортекса. Разумеется, наиболее хитрые приматы, в том числе и человекообразные обезьяны, обладают самым большим неокортексом, в то время как галаго и лемуры, у которых неокортекс сравнительно небольшой, оказались в самом конце списка. Это подтвердило первоначальную теорию: чем искуснее лжец, тем больше его мозг.
Тем не менее Бёрн даже не пытался измерить влечение к обману у животного, обладающего самым большим неокортексом, то есть у Homo Sapiens. Видимо потому, что нет ни малейших сомнений в том, что этот вид занимает первое место в конкурсе прирожденных обманщиков.
* * *
В середине XIX века Американский музей Барнума в Нью-Йорке устроил необычный аттракцион, на котором были представлены люди и животные с физиологическими отклонениями, в том числе легендарная женщина с бородой, чучело внушительных размеров белого кита и два сиамских близнеца, вызвавшие немало споров. Естественно, выставка стала невероятно популярной; но ее организация и проведение повлекли за собой множество трудностей. Вскоре после открытия выставки Барнум понял, что столкнулся с проблемой, которую современные сплетники окрестили «столпотворением»: выставка постоянно была переполнена из-за неподдельного интереса к представленным диковинкам. Барнум решил не ограничивать время посещения — по залам можно было ходить до самого закрытия, — но распорядился расставить таблички с указанием «Продолжение осмотра». Вдохновленные надеждой на то, что в следующем зале их ждет самое интересное, люди придерживались заданного направления и… оказывались на улице.
Ложь есть неверное утверждение, сделанное с намерением ввести кого-то в заблуждение, — это определение является общепринятым. Если я скажу вам, что Париж — столица Бельгии, то вы вряд ли поверите мне, но и не обвините во лжи. Скорее всего, вы подумаете, что я просто ошибся или подшучиваю над вами. В то же время сказать кому-то нечто противоречащее истине вовсе не является ложью, если сам говорящий думает, что его слова — правда. А потому, если вы уверены в том, что я знаю, что Париж никак не может быть столицей Бельгии, а также в том, что у меня нет желания убеждать вас в обратном (может, я просто пытаюсь засыпать вас на какой-нибудь викторине), то вы точно будете знать, что я лгу.
Как показывает пример Барнума, вы можете солгать и с помощью правды. Более того, человек может солгать даже без намерения обмануть кого-либо. В рассказе Жана Поля Сартра «Стена» действие разворачивается во время Гражданской войны в Испании. Заключенного по имени Пабло Иббиета, приговоренного фашистами к расстрелу, допрашивают о его товарище Рамоне Грисе. Ошибочно полагая, что Грис скрывается у своих двоюродных братьев, Пабло пытается спасти Гриса и говорит, что тот скрывается на кладбище. Ночью Пабло думает о том, что его казнят раньше, чем враги поймут, что он обвел их вокруг пальца. Но с восходом солнца он, к своему ужасу, узнает, что Грис укрывался именно в указанном им месте. Рамон схвачен, а Пабло отпущен на свободу. Уверенный в том, что его ожидает смерть, он попытался обмануть врагов, но невольно сказал им правду.
Ложь — крайне скользкая вещь. Существует бесчисленное множество способов обмануть человека. Мы можем чуть-чуть приврать для того, чтобы немного упростить сложную для восприятия историю, ради защиты какой-нибудь личной информации или чтобы выкрутиться из неприятной жизненной ситуации («В четверг? Нет, в четверг я не могу, у меня вечером занятие по музыке»). Далее следует более серьезная ложь: та, которую мы используем, чтобы скрыть свои проступки или добиться того, чего хотим, — ложь о противозаконных действиях или интригах вокруг высокого поста. Мы используем полную, абсолютную ложь (я говорю вам, что я — полицейский) и неполную, с недомолвками (вы рассказываете мне о своей страстной интимной жизни без упоминания о том, что ваш партнер по акробатическим трюкам — моя жена). Есть ложь, цель которой — вызвать восхищение (например, байки про огромную рыбину, которую вы поймали, но пожалели и отпустили; или чрезвычайно высокое мнение курсанта о своей отваге), и ложь, предназначенная для того, чтобы уберечь кого-то от морального или вполне реального вреда.
Иногда ложь используется даже для развлечения: все мы встречали людей, которые художественно приукрашивают свои рассказы просто потому, что так интереснее слушать. «Я самый страшный лжец, которого вы только встречали в своей жизни. Это ужасно, — говорит Холден Колфилд, четырнадцатилетний герой романа Джерома Сэлинджера „Над пропастью во ржи“. — Если я иду в магазин, чтобы купить там журнал, кто бы ни спросил меня, куда я направляюсь, я всегда отвечаю, что в оперу. Это просто ужасно!»
В этой книге я использую слова «ложь» и «обман» как синонимы, но, тем не менее, между ними есть разница. Джерри Эндрюс, эксцентричный американский иллюзионист, в своей карьере руководствуется принципом никогда не лгать, и это при том, что все фокусы основаны на обмане. Но Эндрюс сумел срежиссировать свои трюки так, что, исполняя их, он всегда говорит правду, даже если при этом пользуется ловкостью рук. То есть он скажет: «Может показаться, что я кладу карту в центр стола», вместо того чтобы заявить просто: «Я помещаю карту в центр стола», перед тем как вытащить эту самую карту из-под шляпы. Такой подход делает исполнение даже самых элементарных трюков довольно сложным, ведь зрители и без того готовы к тому, что будут обмануты, но Эндрюс сознательно ставит перед собой такую задачу, и она окупается успехом.
Обман включает множество способов, с помощью которых легко сбить с толку: это может быть и тембр голоса, и улыбка, и поддельная подпись или даже белый флаг. А вот ложь состоит исключительно из слов и представляет собой особую, вербальную форму обмана.
Действительно, умение людей вводить друг друга в заблуждение, произрастающее, как было сказано выше, из потребностей социальной жизни времен палеолита, было во сто крат улучшено с появлением языка. Предположения о том, когда это могло произойти, разнятся — ученые называют период от пятидесяти тысяч до полумиллиона лет назад, но одно остается бесспорным — с отделением действий от общения для лжи и обмана был сделан колоссальный шаг вперед. Когда не приходится прибегать к действиям (например, чтобы организовать охоту на мамонта), а достаточно просто сказать что-то, что потом другой человек может проверить, а может и не проверить, возможности для обмана не только возрастают, но и становятся… изящнее[5].
* * *
Чтение историй о том, как приматы обманывают друг друга, вызывает смешанные чувства: с одной стороны — дискомфорт, потому что они наводят на мысль о том, что такое поведение заложено в нас с самого рождения; с другой — изумление изощренным коварством и разумностью этих существ. Подобные чувства в равной степени присущи всем известным откликам о лжи. Мы одновременно шокированы нашей готовностью к искажению истины и впечатлены собственной изобретательностью; пребывая в смятении из-за того, что ложь дается нам слишком легко, мы, тем не менее, понимаем ее необходимость в нашей жизни.
«Ложь — безусловное зло и наше проклятие, — пишет философ XVI века Мишель де Монтень. — Если только мы сможем оценить всю ее тяжесть и опасность, то наверняка поймем, что обманщик заслуживает сожжения на костре более, чем человек, совершивший другое преступление». Еще со времен Августина теологи безапелляционно утверждали, что ложь — страшный грех. Иммануил Кант был просто уверен в том, что нет большей глупости, чем так называемая «белая ложь», поскольку никакая ложь не может быть оправдана ни при каких обстоятельствах.
В свою очередь другие мыслители могли бы поспорить с абсурдным, по их мнению, предположением, что люди могут или должны жить без обмана. «Мир всего один, — говорил Ницше, — и мир этот полон фальши, жестокости, противоречий, лжи и бесчувственности… Обман нужен людям для покорения этой реальности, а потому правда в том, что ложь необходима для выживания».
Оскар Уайльд шутливо предположил, что ложь — неплохой способ преодолеть непроходимую тупость нашей жизни, но и предупреждал, что для этих целей она должна быть изящной и талантливой; в связи с этим он часто сокрушался над тем, что «ложь как искусство, наука и общедоступное удовольствие пришла в упадок».
