Читаем без скачивания Как ты смеешь - Меган Эббот

Средний ярус установлен, но мы не тащим флаера[13] наверх, как груз. Он не карабкается по нам, как по лестнице. Нет, пирамида колеблется, пружинит, помогая флаеру взмыть ввысь, и в едином порыве мы понимаем, что являемся частью чего-то… чего-то настоящего.

– Пирамида – живой организм, ей нужна кровь, пульс и жар. РАЗ, ДВА, ТРИ! Пирамида живет благодаря сплетению ваших тел, ритму, который вы создаете вместе. С каждым счетом вы становитесь единым целым и создаете жизнь. ЧЕТЫРЕ, ПЯТЬ, ШЕСТЬ!

Я чувствую Минди под собой, ее литые мышцы; мы движемся, как один человек, подбрасываем Бет, и она тоже становится частью нашего организма: ее кровь начинает течь по моим жилам, а ее сердце – биться с моим в унисон. У нас с ней теперь одно сердце.

– Пирамида неподвижна лишь тогда, когда вы велите ей быть неподвижной, – говорит тренер. – Когда ваши тела становятся единым целым, вы замираете и превращаетесь в мрамор. Вы – камень.

– И в этот момент вы больше уже не сможете шевельнуться, вы перестали быть смазливыми девчонками, которые прыгают по коридору, размахивая хвостиками и болтая о ерунде. Вы перестали быть симпатичными пустышками, вы уже не девочки, вы даже не отдельные личности. Вы – важнейшие составные части одного организма – совершенного организма. А потом на счет СЕМЬ, ВОСЕМЬ, ДЕВЯТЬ…

– Вы рассыпаетесь.

После тренировки, выдохшиеся и скользкие от пота, мы накидываемся на нее с вопросами.

Она ни капли не вспотела, стоит прямо и смотрит на наши измученные лица. Мы прижимаем бутылки с водой к щекам, к груди.

– Тренер, а вы в какой школе учились? – спрашивает кто-то.

– Тренер, а чем занимается ваш муж?

– Тренер, а это ваша машина на учительской стоянке или вашего мужа?

Мы расспрашиваем каждый день. Постепенно, по капле, выуживаем сведения о ней. Она училась в Стоуни-Крик; муж работает в центре, в зеркальном офисном небоскребе, и это он купил ей машину. Почти никаких подробностей. Только то, чем она может поделиться, чтобы не складывалось впечатление, будто она не делится.

Сосредоточенная и целеустремленная, она отвечает на вопросы только после нашего забега по трибунам. Только после того, как мы сто раз вставали на мостики и сделали сто нещадных упражнений на пресс, скользя по полу мокрыми от пота спинами.

Она такая красивая и, кажется, почти стесняется своей ослепительной красоты. Все время хочет одернуть себя, как юбку, приглушить, как звон браслета с бубенчиками.

Она отпускает нас по домам и сама собирается уходить, когда Рири кричит:

– Эй, тренер! Эй, тре-нер! А что это у вас на щиколотке?

Из-под короткого носка выглядывает татуировка – размытое лиловое пятно.

Она даже не поворачивается, как будто не слышала.

– Тренер, что это у вас?

– Ошибка, – отвечает она своим твердым и тихим голосом. Ошибка.

О, так у нашей строгой тренерши темное прошлое. Шальное прошлое.

– Спорим, она снималась в одной из серий «Дрянных девчонок до нашей эры»? – говорит Бет. Она сидит за лэптопом Эмили и набирает имя тренера в поиске на «Ютьюбе». Она задалась целью прошерстить весь интернет.

Но ничего не находится. Я почему-то так и думала. Она – кремень, вряд ли на нее можно что-то нарыть.

После тренировки Эмили – она тает теперь прямо на глазах – лежит на голом линолеуме в раздевалке и раз за разом скручивает пресс, качая мышцы, подгоняя себя под стандарты тренера. Я сижу рядом и держу ее за ноги, чтобы толстые голяшки не дергались.

Оказывается, тренер еще не ушла – она в кабинете, говорит по телефону. Мы видим ее через стекло: она открывает и закрывает жалюзи, покручивая в руке пластиковую палочку. Смотрит в окно на парковку. Открывает и закрывает. Открывает и закрывает.

А потом вешает трубку и выходит из кабинета. Грохочет открывающаяся дверь – и все начинается.

Тренер видит нас и одним кивком приглашает войти.

В кабинете пахнет сигаретным дымом. Как от продавленного дивана в учительской с въевшимся пятном на обивке. По школе гуляет куча версий происхождения того пятна.

На столе у тренера стоит фотография маленькой девочки. Тренер говорит, что ее зовут Кейтлин. Кейтлин четыре года, у нее безвольный ротик, румяные щеки и такой глупый стеклянный взгляд, что я невольно задаюсь вопросом, как людям вообще приходит в голову заводить детей.

– Хорошенькая, – выпаливает Эмили, – как куколка… или типа того.

Куколка или типа того.

Тренерша смотрит на фотографию, будто видит ее впервые. Щурится.

– В детском саду я на плохом счету, – произносит она таким тоном, будто ее это волнует. – Я ее всегда последняя забираю. По крайней мере, из всех мам.

Она ставит фотографию на место и смотрит на нас.

– Помню, у меня тоже такие были, – кивает она на наши фенечки.

Они, мол, в детстве их плели, и надо же, мода возвращается. Она называет их «браслеты дружбы». Впервые слышу, чтобы их так называли.

– Это просто фенечки, – говорю я.

Она смотрит на меня, потом прикуривает от обычной деревянной спички, как тот мужик, что продает нам вино с черного хода своей лавки на Шелтер-Роуд.

– Вот такое плетение у нас называлось «змея на дереве», – говорит она, поддевая мизинцем браслет на запястье Эмили и затягивается сигаретой.

– Это «китайская лестница» – снова возражаю я.

– А это? – Она тычет мне в руку сигаретой так, что кончик едва не обжигает кожу.

Смотрю на свой браслет и на ее изящный пальчик.

– Узел «незабудка», – лыбится Эмили. – Такой проще всего выучить. И я знаю, кто тебе его сплел.

Я не отвечаю.

Тренер смотрит на меня.

– Парни не плетут фенечки.

– Не плетут, – отзывается Эмили и чуть ли не прищелкивает языком.

– Да я даже не помню, кто его мне подарил, – говорю я.

Но потом вспоминаю: это была Кейси Джей, девчонка, с которой мы подружились в чирлидерском лагере прошлым летом, но Бет ее невзлюбила, а потом и смена кончилась. Вот странно: в лагере кажется, что роднее подруг и быть не может, а потом лето заканчивается и вы никогда больше не видитесь.

Тренер смотрит на меня, и я замечаю, что в уголке рта у нее ямочка.

– Научи меня, – говорит она и снова тычет в меня сигаретой. – Научи плести «незабудку».

Я говорю, что у меня нет ниток, но у Эмили на самом дне ее полотняной сумки оказывается целый клубок.

Мы учим ее плести и смотрим, как она перекрещивает нити. Она быстро схватывает что к чему – пальцы так и порхают. Интересно, есть ли что-то, что она не сможет сделать?

– Вспомнила, – говорит она. – Смотрите.

И показывает плетение «кошачий язык» – смесь «сломанной лестницы» с простой косичкой. И еще одно, «злодейский узел», который я вообще не понимаю.

Она довязывает «злодейский узел», накручивает браслет на палец и бросает мне. Я вижу, как завистливо вспыхивают глаза Эмили.

– Значит, так вы, девчонки, развлекаетесь?

Нет. Не совсем.

– Ей как будто было правда интересно, чем мы живем, – докладывает Эмили остальным и проводит пальчиком по моему браслету.

– Какое убожество, – фыркает Бет. – Даже мне не интересно, чем мы живем. – Она хватает браслет, тянет его и срывает с моей руки.

На следующий день после школы вижу тренера на парковке. Она шагает к спортивной серебристой машинке.

Я стою с бутылкой колы и жду. Бет обещала меня подвезти, но решила, что я могу и подождать, пока она убалтывает мистера Фека, который пачками выдает ей розовые пропуски на выход. У него в столе таких тонны.

Я думала, тренер меня не заметит, но она тут же окликает меня и кивает на свою машину.

– Иди уже, – зовет она. – Садись.

Как будто знала, что я только и жду приглашения.

Она рулит одной рукой, а другой трясет бутылку с каким-то странным мутным коричневым соком. У меня от этих соков зубы сводит, а она все время их пьет. Никто ни разу не видел, как она ест.

– У вас, девочки, столько вредных привычек, – она кивает на колу.

– Это диетическая, – отвечаю я, но она лишь качает головой.

– Ну ничего, мы приведем вас в порядок. Вы у меня перестанете в солярий бегать и луковые пампушки на обед лопать.

– Окей, – не слишком уверенно соглашаюсь я. Между прочим, я луковых пампушек ни разу в жизни не пробовала.

– Увидишь, – говорит она. Прямая спина и шея, брови выщипаны так, что не придерешься, золотой теннисный браслет[14], блестящие, как в рекламе, волосы. Само совершенство.

– Так кто из этих футболистов твой? – спрашивает она, глядя в окно.

– Что? – опешиваю я. – Никто.

– У тебя никого нет, что ли? – приосанивается она. – Это почему?

– В Саттон-Гроув-Хай выбирать не из кого, – отвечаю я, потому что так ответила бы Бет. А сама поглядываю на пачку сигарет на приборной панели и представляю, как достаю сигарету и сую в рот. Интересно, она мне помешает?

– Скажи, – говорит она, – как зовут того кудрявого парня? – она постукивает пальцем по лбу, пытаясь вспомнить. – С горбинкой на носу.