— Не пугай. Я верный. Если уж полюбил, то на всю жизнь, — он обнял Марусю. Но она вывернулась и побежала вперед, газовая косыночка порхала в руке. Спряталась за ствол старого клена, прижалась к нему спиной, затаилась. Арсений догнал, поцеловал милый, чуть вздернутый нос, заключил в обруч крепких рук. — Никуда теперь не денешься. Принципиальных я как раз очень уважаю, — зарылся лицом в ее теплые, пахнущие земляничным мылом волосы. — Ты — моя единственная. Этот запах… Ни у кого не может быть такого! (чары любви преображали в редчайший парфюм единственную в стране марку туалетного мыла).
— А мне, знаешь, что в тебе больше всего нравится? — Маруся лукаво прищурилась. — Что сапожничать умеешь. Босая не останусь.
Родителям Марии парень понравился, в 1928 году молодые расписались.
Со следующего года Тарковскому за отличную учебу выделили ежемесячную стипендию Фонда помощи начинающим писателям при Государственном издательстве. Очень кстати оказались эти небольшие деньги молодой семье. Первые публикации Тарковского — четверостишие «Свеча» и стихотворение «Хлеб» состоялись во время обучения на Высших литературных курсах. На том карьера поэта и застопорилась. Долго ему придется ждать собственного сборника — несколько десятилетий.
В следующем году из-за скандального происшествия — самоубийства одной из слушательниц — Высшие литературные курсы закрылись. Тарковский был принят в газету «Гудок» — тот самый знаменитый «Гудок», где подрабатывали Булгаков, Олеша, Ильф и Петров. Тарковский писал судебные очерки, стихотворные фельетоны, басни под псевдонимами. Самым популярным «автором» фельетонов Арсения был простоватый персонаж Тарас Подкова.
В 1931 году Тарковский устроился на Всесоюзное радио старшим инструктором-консультантом по художественному радиовещанию.
— Взяли меня, Маруська, взяли! — объявил он с порога жене. — Теперь зажируем! Пьесы буду писать для радиопостановок!
— Ого! На радио! Ты у меня герой! Это ж очень перспективно и прогрессивно. Главное — не терять идеологическую направленность и не ляпнуть чего-то… ну, ты сам понимаешь, — Маруся осеклась и воровски огляделась — не мог ли услышать кто-то почти вырвавшееся из ее уст слово «антисоветское». Она варила на керосинке суп из ржавой воблы, полученной в пайке.
— Не беспокойся, я человек здравомыслящий, кой-какую школу прошел. На радио мне уже и задание дали — пьеса будет называться «Стекло». Рассказ о героях-стеклодувах, — Арсений зачерпнул варево, подул на ложку и отведал кушанье. — Ресторан, да и только! И даже лучше, что картошка мороженная, так во рту и тает.
Чтобы познакомиться со стекольным производством, хорошенько изучить процесс варки стекла на месте, Тарковский отправился на стекольный завод. Пьеса была закончена в предельно сжатые сроки, записана замечательным актером Осипом Абдуловым и передана по Всесоюзному радио.
На кухне у приемника собрались чуть ли не все жители коммунальной квартиры, аккуратно рассевшись рядками, словно в театре. В финале соседи поздравляли автора. Маруся накрыла стол, угощая своим фирменным винегретом. Читали стихи, пели и пили за то, чтобы жизнь как можно скорее стала окончательно прекрасной.
— Жизнь будет чудесной! Ты станешь театральным драматургом, и у нас родится мальчик, — шептала Маруся ночью в выбритую, но всегда колючую щеку мужа. — Жесткий у тебя волос, ну прямо щетина.
— Что-что? — сияя в темноте глазами, он сел, оторопело сгреб ее в охапку. — Ты что сейчас сказала, Маруська?! Мальчика ждем? Вот это здорово!
— Или девочку…
— Нет уж, как обещала — сначала мальчика, а потом девочку.
На следующий вечер Арсений вернулся домой мрачнее тучи. Сел, отодвинул приготовленную к ужину тарелку. — Не заслуживаю я кормежки. Маруся, твой муж — безработный. Ой, какую же мне сейчас начальник выволочку устроил! Аж уши горели.
— Пьеса не понравилась? — ужаснулась жена.
— Хуже того. Назвал меня… — Арсений откашлялся. — Назвал «мистиком».
— Мистиком!? Ужас какой… — Мария рухнула на табурет. — Арсюша, это же плохо, даже опасно! Где ж они ее там нашли, мистику?
— А, черт меня дернул! Я ведь энтузиаст пера, оживить пьесу хотел, ввел голос родоначальника русского стекла Михаила Ломоносова.
— Так и отлично же вышло! В качестве литературного приема. Показал связь поколений, традиций.
— И я им сказал: «Использованный мною художественный прием оживил пьесу. А вы все, товарищи, скучные хрычи!»
— Правильно! Ретрограды буржуазной закваски, — Маруся заулыбалась, положив руку на живот. — Брыкается!
— Вот что, жена! — кулак Арсения припечатал хлебные крошки на протертой клеенке. — Нечего тебе здесь, в городской пыли с мальцом делать. Пиши своим: «Согласны, скоро выезжаем».
Мать Маши с отчимом, как только узнали о беременности, засыпали молодых письмами с мольбами и просьбами рожать в больнице у Николая Матвеевича и поскорее приехать к ним на природу. Еще в начале 20-х годов, спасаясь от голода, свирепствующего в Москве, перебрались Петровы в село Завражье Юрьевецкого района, расположенное на левом берегу Волги недалеко от впадавшей в нее речки Немды.
Отчим Маруси — Николай Матвеевич Петров служил «врачом на все случаи» в местной больнице. Квартиру снимали в большом деревянном доме. Большой заволжский поселок с гудками пароходов, широкими речными плесами, лесами и полями, пятиглавой церквушкой, до которой еще не дотянулась крушащая культовые сооружения рука воинствующе атеистического государства, конечно же, казался раем для ждущей пополнения семьи.
В конце марта Тарковские отправились в рискованное путешествие. Путь был совсем неблизкий — сначала около суток поездом ехали до Кинешмы, там, на грязной привокзальной площади, распугивая кур и гусей, погрузились в розвальни извозчика. Предстояло преодолеть километров тридцать. Но каких! Дорога шла вдоль Волги, потом по замерзшей еще реке, вот-вот грозящей вскрыться. Ехали с трех часов дня до пяти утра. Арсений держал руку жены и молил только об одном — чтобы не начались роды среди этой снежной ночной пустыни. Мария притихла, опасливо прислушиваясь к толчкам в животе, и думала о том же.
— Тебе ж только 20 апреля рожать, Марусенька! — подбадривал жену Арсений. — Уж за три недели доберемся, полагаю. — Он еще пытался шутить, а у нее на каждой колдобине обрывалось сердце: «Все! Начинается!»
— Дорога разбитая, тудыть ее в дышло! Боюсь, растрясем твою жинку, — обернулся кучер. — Я уж и так стараюсь помаленьку ехать, ямы проклятущие объезжать. Тьфу, куда тебя, шалаву, в самый омут несет! — щелкнул хлыст, розвальни тряхнуло на очередном обледенелом ухабе. Маруся слабо пискнула.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
