тантры, всегда происходили в пространстве между двумя противоположными берегами теории и практики. Теория беспрестанно регулирует практику, а практика неумолимо видоизменяет теорию. По мере того как теологи громоздят и узаконивают горы догм, иконоборцы разрушают их посредством собственных толкований. Сегодняшние ортодоксы — это вчерашние еретики.
Современная Индия наводнена отдельными персонами и сектами, которые пытаются узаконить свой уникальный вариант философии, космологии и способа ассимиляции своей системы в основную ветвь «ведической традиции» или «кашмирского шиваизма», тогда как другие индивиды и секты (часто, как это ни парадоксально, те же самые) уходят от таких унифицированных определений, называя их удобными фикциями, которые ограничивают и уводят в сторону. Утверждая, что современный мир (время, место, люди) изменился настолько, что уже невозможно точно воспроизвести или возродить древние пути, они заявляют, что в системе надо возрождать не внешнюю форму, но то пламя, которое даёт ей жизнь.
Что касается Вималананды, он с радостью комбинировал на первый взгляд противоречивые теории и практики и включал их в «свою» собственную агхору, приводя в свою защиту древний текст, который учит тому, что об истине спорят лишь заблудшие, поскольку «разве найдётся такое мнение, которое не мог бы отстоять искушённый в знании?». Хотя познания высокообразованного Вималананды в области санскритских текстов были весьма скромными, он особо не интересовался переводами тантрической литературы на гуджарати, хинди и английский, хотя он прекрасно владел этими языками. Его учебником была сама жизнь, и он мог вычитывать в ней смыслы, которые доступны лишь тем, кто владеет тайным языком духовности.
Хотя Вималананда называл себя агхори, его презрение к организованной религии отдаляло его от признанных ветвей агхори. Он также никогда не ссылался на своих собственных учителей как на агхори (и маловероятно, что они называли себя так). Он предпочитал следовать своим путём:
«Я никогда не верил в религию. Все религии ограниченны, ибо они сосредоточиваются лишь на одном аспекте истины. Поэтому они постоянно воюют друг с другом; каждая из них считает, что лишь она одна обладает истиной. Но я говорю, что знаниям нет конца, так что бессмысленно пытаться ограничивать их одной священной книгой или одним переживанием. Поэтому когда люди спрашивают, какой религии я придерживаюсь, я говорю: «Я не верю в сампрадаю (секту), я верю в сампрадаху (сжигание)». Сожгите дотла всё, что стоит на вашем пути познания истины». (Агхора I, стр. 175.)
В этом по крайней мере он соглашается с Юнгом, который однажды заметил, что «функция религии состоит в том, чтобы защищать нас от непосредственного переживания Бога». Агхори Вималананда был отъявленным иконоборцем, желавшим воспринимать реальность, что не позволяло ему быть уловленным в сети догмы. Его агхора — это религия сознания. Её наставлениям надлежит быть запечатленными не на каменных скрижалях, но в самом сердце подвижника, который должен использовать их с тем, чтобы создавать свою собственную систему и духовную нишу.
Ни сегодня, ни ранее в мире не наблюдалось большого числа агхори. не много их воспитал и Вималананда. Он предусмотрительно говорил большинству людей: «Делайте, как я говорю, а не как я делаю», и никогда не позволял никому рабски подражать ему, поскольку только те, кто способен лакомиться человеческим мозгом, могут получить духовную выгоду от такой диеты. Он никогда не изобретал систему духовных практик, призванную поразить и завоевать мир. После тщательной оценки каждого, кто приходил к нему, он, прямым или косвенным способом, давал ему определённые уроки или вообще ничему не учил. Всё зависело от его восприятия своей кармической связи с этим человеком и склонности последнего к духовным дисциплинам. Он мог, не колеблясь, подвергнуть сомнению чьи-то представления о духовности и дисциплине йоги, но в то же время он не стеснялся ходить на цыпочках, если боялся разбудить человека.
Вималананда хотел, чтобы его взгляды доходили до любого, желающего слушать, потому что он остро ощущал муки духовной пустоты современного мира, который поклоняется Маммоне и где доминирующей религией служит надменно-бесчувственная наука, которая, похоже, используется для подавления той человечности, что в нас ещё осталась. По мере того как общество распадается и жизнь делается всё менее осмысленной, люди либо впадают в отчаяние, либо возвращаются к своим корням. Мы, на Западе, годами отсекали себя от своих корней и теперь практически лишены их. Мы медленно умираем от духовного голода.
Некоторые западные люди пытаются жить без корней, используя гидропонику или окунаясь в мечты о будущем. Другие пробуют возродить прошлое через «движение настоящих мужчин», Поклонение Богине, афроцентризм и пр. Есть и те, кто ищет корни в таких всё ещё живых культурах, как индийская, индейская, тибетская или китайская, как будто нацепив их маски, они как-то смогут ассимилироваться с этими путями. Тем не менее мы столь поверхностны, что немногим из нас дано погрузиться в эти культуры и припасть к их корням. Как правило, мы, как и опасался Юнг, отравляем себя.
Вималананда верил в спасительную миссию духовных движений не больше, чем в благотворность социальных программ, политической активности или строгой нравственности, поскольку все эти решения поверхностны. Они изменяют нашу одежду, но не внутреннюю сущность. Он верил, что действительные перемены придут лишь через тех, кто достаточно смел для того, чтобы пересмотреть все свои представления о реальности и изменить те из них, которые потребуется изменить. Многочисленные недоразумения по поводу духовности, пропитывающие наш современный мир, делают его учения о Кундалини особенно ценными для каждого, кто пытается следовать духовным путём. Незадолго до своей кончины Вималананда завещал мне довести его размышления до тех, кто желает слушать. За этим крылось две цели: с одной стороны, упорядочить моё собственное знание, усовершенствовать моё понимание и побудить меня к творчеству, а с другой — обучить других. Он также хотел, чтобы нечто значимое напоминало мне о нём, и когда мне хочется снова побыть рядом с ним, мне требуется лишь открыть книгу.
Подобно другим великим учителям, Вималананда умел парадоксальным образом выходить на верный путь. Он обладал удивительной способностью передавать свои знания окружающим в тот момент, когда они этого меньше всего ожидали. Он делал это, используя необычную точку зрения, смешивая теорию с анекдотом или позволяя анекдоту пояснять теорию. Его изысканность и остроумие вносили в его игру с миром элемент виртуозности. Часто за этим скрывалась исключительная проницательность. Он никогда не стеснялся в выражениях и временами казался высокомерным, резким, капризным, самоуверенным, претенциозным и склонным к стереотипам, тогда как в другие моменты его слова были наполнены мягкостью, состраданием, любовью, преданностью, дальновидностью и вниманием к деталям. В своих мнениях и часто эксцентричных взглядах
