мыли коней и купались, воды озера оставались чистыми. Пологие берега были истоптаны сотнями ног и копыт, но мой путь лежал туда, где никто не мог мне помешать.
Луна поднялась в зенит и подарила широкую дорожку к самому горизонту. Вот бы проплыть на лодочке по ней… Говорят, это приносит невероятное счастье. А невероятное счастье – это то, чего мне лично сильно не хватает.
Я сбросила платье и рубашку, чтобы бережно постирать потом. Платье у меня в запасе было только одно, к тому же такое ветхое, что выкручивать его не стоило. Я выставила вперёд руку, и ветер отогнал волны от берега, теперь тут было мелко и не опасно плавать. Приятная прохлада озёрной воды приняла меня как колыбель младенца. Луна растаяла в воде, как сливочное масло, и лунная дорожка пропала, потому что я поставила стену воды краем ветра. Совершенно бесполезный дар управлять воздухом, но что умею – то моё.
Правду говорила тётушка Зуска: «Вода смывает усталость и грехи дня». И теперь я снова семнадцатилетняя Стася Лучик, дочь обнищавшего дворянина, а не уставшая служанка, пропахшая мясной подливой. И плещусь я не в безымянном озерце, а в родной Серебрянке с лёгким запахом помятой у берега рогозы и цветущей ряски.
Вдоволь наплескавшись, я выскочила на берег, подхватила длинную тонкую холстину и закуталась в неё. Какое блаженство! Немного посидела на берегу, поджав ноги под себя, приводя ветром воду озера на её прежнее место, успокаивая волны. Потом надела чистую рубашку и спустилась к воде, чтобы постирать, как кто-то сильно толкнул меня в спину. От неожиданности я упала на мокрую глину, лишь голове мелькнуло: «Вот и искупалась…». Я взбрыкнула ногами, но мой обидчик грубо перевернул меня на спину и навалился на меня. Грузный, воняющий пивом и вяленой рыбой, он ёрзал на мне, придушивая лапищами. Я вертелась как могла, кричала, но уже почувствовала, что силы меня оставляют. Этот мерзавец схватил меня одной рукой за волосы и несколько раз приложил головой о землю. Я извернулась и укусила его за щеку, почувствовав солёный привкус чужой крови. Мерзавец взвыл и ударил меня по лицу несколько раз. В глазах поплыло, и я провалилась в темноту.
Очнулась я в чьих-то крепких руках. Кто-то высокий и сильный нёс меня от озера к таверне Матушки Скрыни. Я дёрнулась, но этот кто-то держал меня крепко. Я попробовала понять, что чувствую. Есть ли боль или жжение внизу живота? Нет, хвала эльфийской праматери, ничего такого. Я подняла глаза на своего спасителя и увидела тонкий шрам на щеке и надменную скобку губ. От неожиданности ойкнула.
– Значит, живая, – хмыкнул он и опустил меня на землю, – Идти можешь?
Я покачнулась и увидела, что обута в свои разношенные чуни, а сверху на мне тёмный бархатный плащ.
– Где этот…
– Жирко? – хмыкнул снова гвардеец, – бродит по бережку, ищет свои сапоги да камзол со штанами. А они на дне озера. Там глубоко, так ведь?
Я улыбнулась и почувствовала, как болят мои губы.
Гвардеец взял мой подбородок двумя пальцами и вздохнул. Я почувствовала слабый, но приятный запах лимонных корок. Это были дорогие духи. Не по чину, не по мундиру.
– Завтра будет хуже. Глаз заплывёт. Но я тебе мазь дам.
– Не надо, у меня есть. Спасибо вам за всё… Как вас хоть зовут?
– Смеян Лихобор.
Я шёпотом повторила эту фамилию и потрогала языком свои верхние зубы, которых коснулась, произнося её. Лихобор. Лихобор. Звучит как колокол, созывающий на собрание жителей города.
Глава 3
Конечно, поспать мне почти не удалось, хотя Крысин ребёнок за стеной не плакал. Я притащилась в каморку и рухнула на тощий матрац, набитый сеном. Первый луч солнца поднял меня, и я с ужасом уставилась на свои голые ноги. Мало того что они были грязны, так ещё и синяками усыпаны! Я достала из сундучка осколок зеркала и ахнула. Как и обещал Смеян, лицо опухло, а правый глаз заплыл. В волосах торчали травинки, мох, засохшие куски глины.
Что толку плакать, размазывая слёзы по лицу? Я тихонько спустилась и снова побежала по тропинке к озеру. Надо было найти платье и рубашку. Ведь другой одежды у меня не было. Не в гвардейском же плаще мне ходить?
Платье нашлось сразу. Оно лежало, не тронутым. А рубашка была так изгваздана, что я не сразу поняла, коряга ли это или копна сухих листьев. Отстирать её было непросто, я старалась, но потом скомкала и швырнула в озеро. Искупалась в ещё тёплой воде, без удовольствия, постанывая от боли. Лицо горело, и холодная вода пошла ему на пользу. Надев на мокрое тело платье, я поспешила в таверну.
Старуха Серпента уже сидела на колоде и зычно орала:
– А кому пироги да кренделя! Заезжайте на огонёк!
Я прошмыгнула мимо, забежала за угол и юркнула в калитку, которая вела в подсобный двор, подслеповатая крикунья меня и не заметила. На пороге кухни я столкнулась с Миной.
– Эльфийская праматерь, кто тебя так отделал?
– Жирко, – всхлипнула я, – мрак ночи, да?
– Не то слово! На глаза Матушке Скрыне лучше не показываться, хотя ей не до тебя.
Мина вылила помои хрюшкам и вернулась в кухню. Я спустилась в ледник, зачерпнула в горсть колотого льда и приложила к лицу. Вряд ли поможет, но попробовать стоило. Постояла у окошка, переводя дух. Мелкие ледышки остро впивались в кожу. «Все-таки я неженка, – взгрустнулось мне, – кожа слишком тонкая. Каждая жилка видна. Вот из-за этого все беды. Укусит комар или блоха – сразу кровавый синяк. От простой пощёчины выгляжу теперь как после пыточной в Сером Патруле. Не с такой кожей в служанках быть… Эх, папаша, папаша! Кабы не твоё пристрастие картам и костям, не сидела бы я сейчас у гоблинки в подвале, и не рассматривала свои синяки».
Я услышала, как загремели противни, зажурчала вода. Было пора возвращаться к работе. Вспомнив о мази, я взбежала в свою комнату, вытащила из сундука склянку. Мазь я варила сама, на козьем жиру. Ромашка, мать-и-мачеха, золотой ус. Я покупала его у заезжего травника, отдала полсеребряной монеты. Вот и проверим, как работает средство. Немного мази я наквацала на самый кровавый синяк на бедре. А целую щепоть размазала по лицу. Блестит, пахнет! Теперь все мухи округи мои.
За стеной было необычайно тихо. Что же Крысин ребёнок? Неужели худое случилось? Предчувствуя недоброе, я выскочила из своей каморки, и толкнула дверь к Крысе.
