4. Рио
Вечер догнал самолет над океаном.
— Местное время Рио-де-Жанейро двадцать часов пятнадцать минут, температура воздуха в аэропорту двадцать четыре градуса, — торжественно провозгласила стюардесса.
Самолет коснулся колесами посадочной полосы, затрясся, загудел. Я хотел расстегнуть привязной ремень, Мальвина остановила:
— Только после полной остановки самолета.
Я посмотрел в окно: ничего особенного, люди в униформе, тележки с багажом, как везде.
Самолет подполз к зданию аэровокзала.
— Счастливого пути, — на прощание улыбнулась стюардесса.
* * *
Офицер полицейского контроля говорил по-французски.
— Нам с супругой нужна транзитная виза, — начал я.
— Мы летим в Парагвай.
— В таком случае у вас будет возможность осмотреть наш город, — полицейский улыбнулся и поставил штамп в оба паспорта.
Встречающие ждали за будками полицейского контроля. Я сразу заметил группу из четырех человек, они держались немного в стороне и разглядывали каждого выходящего с ног до головы. Один из них, высокий, в легком светлом костюме и ярком красном галстуке, решительно двинулся нам навстречу.
— Евгений Николаевич?
Я кивнул.
— Как долетели?
— Хорошо.
— Меня зовут Павел Михайлович, — он улыбался. — Над океаном не очень трясло?
Ответила Мальвина:
— Не очень.
Подошли остальные трое.
Павел Михайлович сказал им что-то по-португальски, потом повернулся к нам:
— У вас много багажа?
— Много, — Мальвина протянула билет с прикрепленными багажными квитанциями.
— Наши друзья вам помогут, — Павел Михайлович взял билет. — Покажите им свои чемоданы.
Объяснялся он с остальными только по-португальски, из чего я сделал вывод, что все они — местные.
Когда Мальвина и местные отошли, Павел Михайлович показал взглядом на мой кейс:
— Тот самый?
— Тот.
— Как-то так получилось, что в Москве мы с вами не встречались. Но Колосов мне много о вас рассказывал. Вы ведь давно знаете друг друга?
Я развел руками:
— Да уже лет двадцать.
— Он надежный товарищ.
Павел Михайлович произнес «товарищ» по-старинному многозначительно, потом посмотрел на часы и заторопился:
— У меня очень мало времени, сегодня ночью я должен лететь. Но мы с вами еще увидимся.
Я никак не мог прийти в себя после полета:
— Вы меня проинформируете, что я должен делать?
— Конечно, конечно. Хотя… — он улыбнулся. — Делать вам ничего не надо. Просто уйти на дно. На пять лет.
— Это я знаю, — вздохнул я.
— У нас будет еще время с вами поговорить. Но потом. Я думаю вернуться месяца через два-три. А вы пока обосновывайтесь, учите язык, отдыхайте.
Он снова посмотрел на часы.
— Ваши вещи отвезут в гостиницу, а мы сейчас проедем в один дом. Это совсем рядом с аэропортом. Побудем там с полчаса, не больше, немного поговорим, отметим начало вашей новой жизни. Потом вас с Мариной отвезут в гостиницу.
«Итак, Мальвину зовут Мариной», — отметил я про себя.
— Марина — хорошая девочка, надежный товарищ. «Еще один надежный товарищ», — ухмыльнулся я. Вернулся один из встречавших. Сказал что-то по-португальски.
— Все в порядке, — констатировал Павел Михайлович.
— Можно ехать.
Нас с Мальвиной усадили рядышком сзади в новенький американский «Торус». Павел Михайлович расположился впереди рядом с шофером. Как только машина тронулась, он повернулся к Мальвине:
— Как долетели, Мариночка?
— Очень устала.
— Ваш супруг мне рассказывал, что собирались вы второпях.
Ничего подобного я не говорил и теперь искоса смотрел на Мальвину, как та отреагирует на «Мариночку». Мальвина всплеснула руками:
— Он же мне не помогал! Я все одна.
Она возмущалась совершенно искренне. Потом погладила меня по голове.
— Но я на него не в претензии. Он у меня молодец. У него просто было очень много дел.
— Много-много дел, — согласился Павел Михайлович.
— Ему досталось в последние дни.
— Досталось, — понимающе вздохнула Мальвина.
Я не заметил, как машина завернула в какой-то дворик.
— Уже приехали? — удивился я. — Быстро.
— Здесь недалеко.
Павел Михайлович вышел из машины, помог Мальвине:
— Есть не хотите, Мариночка?
Мальвина отрицательно покачала головой.
Павел Михайлович открыл дверь ключом, и мы очутились в просторном, совершенно пустом холле.
— Сюда, — Павел Михайлович показал на низенькую дверь в углу холла.
— Здравствуйте, здравствуйте! — встречал нас полный седой мужчина в роговых очках.
Его большие добрые глаза блестели. Он подал руку. Ладонь у него была большая и мягкая.
— Как долетели? Не проголодались? — Он говорил по-русски с небольшим акцентом.
— Это Ромеру, — представил его Павел Михайлович.
— Наш большой друг.
— Вы хорошо говорите по-русски, — не удержалась от комплимента Мальвина.
— Я много лет прожил в Москве, сначала учился, потом работал.
— Ромеру — совсем москвич, — Павел Михайлович держал Ромеру за руку. — Даже за «Торпедо» болеет. Не за «Динамо», не за ЦСКА, а за «Торпедо».
— «Торпедо» — это рабочий класс, — твердо и спокойно отпарировал Ромеру.
— А другие не рабочий класс! — проворчал Павел Михайлович.
— Ладно, ладно, — примирительно махнул рукой Ромеру. — Прошу к столу.
«Интересно, из какого ведомства этот Павел Михайлович, — размышлял я — Из нашего? Я бы его знал. Из ЦК партии? Скорее всего».
Такого пестрого стола я отродясь не видел: горки крупно порезанных папай, бананы, какие-то незнакомые фрукты, на большой тарелке куски дымящегося мяса, совсем по-русски поджаренная картошка, в центре большая бутылка «Абсолюта», бутылки с вином и водой.
— Мариночке вина или немного водки? — Павел Михайлович приготовился разливать водку в большие фужеры.
— Водки, только очень-очень немного, — Мальвина села и с любопытством рассматривала стол.
«Чем крупнее посуда, тем лучше, — подумал я. — Прилично будет не пить до конца». Я чувствовал себя совершенно разбитым, меньше всего мне хотелось попасть на бесшабашную пьянку.
Ромеру вытащил откуда-то маленькие разноцветные рюмки, и Павел Михайлович, отставив фужеры, начал разливать водку по рюмкам.
Ромеру поднял рюмку:
— С приездом!
Я отпил половину и краем глаза посмотрел на остальных: Павел Михайлович и Ромеру выпили и того меньше, Мальвина только пригубила.
Не успел я доесть кусок папайи, как Павел Михайлович снова поднял рюмку:
— За нашу замечательную пару: Евгения Николаевича и Марину.
И снова выпили.
— Как там в Москве? — обратился Ромеру к Павлу Михайловичу.
Тот махнул рукой:
— И не спрашивай! Хуже не придумаешь. Снесли памятник Дзержинскому. Варвары.
Потом он посмотрел на часы и долил рюмки:
— Выпьем за наше дело. За наше правое дело.
Голос его стал торжественным:
— Нам очень приятно, что Евгений Николаевич присоединился к нам в столь ответственное время.
«К чему это, интересно, я присоединился?» — подумал я.
Павел Михайлович продолжал:
— Сейчас тяжелое время, но оно должно было наступить. Отход от марксизма дорого обошелся нашей стране. Мы в глубоком кризисе; унижение и разруха — вот результаты, которые предвидели настоящие марксисты.
Предупреждал Ленин. Предупреждал Сталин. Правый уклон неизбежно приводит к капитулянтству перед капиталом и дальше к национальной катастрофе. — Он наклонился ко мне. — Вы только не думайте, Евгений Николаевич, что я заскорузлый сталинист, консерватор. Ни в коем случае. Я просто марксист. Марксист не по партбилету, не для спецмагазина, а по убеждению. Таких у нас немного. Разве Брежнев и Суслов были марксистами? Только честно. Были? Нет.
— Да, пожалуй, нет, — согласился я.
Голова у меня кружилась. Наступило такое состояние, когда внутреннее «я» не поспевало за языком. Такое со мной бывало, когда я очень уставал.
Павел Михайлович продолжал:
— Неужели вся героика двадцатых годов — это ошибка? Неужели все комиссары — мерзавцы, а белые офицеры — герои? Ведь погибали люди не за жиреющих буржуев, не за плюющих на свой народ аристократов! Погибали за свободу. За счастливую жизнь. За человеческое существование. Вон французы до сих пор поют «Марсельезу»: «Пусть нечистая кровь оросит наши борозды». А у нас есть подонки, которым не терпится выдать нечистую кровь за чистую. Смеются над «Интернационалом», под музыку которого хоронили их отцов и дедов. Разве это не самая низшая степень деградации?!
Вмешался Ромеру:
