Читаем без скачивания Встречи в Колымской тайге - Станислав Олефир

Огибаем заросшее осокой озеро и вдруг видим прямо перед собой избушку.

Лёня умолк на полуслове и вопросительно смотрит на меня. Я остановился, снял рюкзак, подозвал Бумку.

Что означала для нас эта избушка? Во-первых, мы не одни на Лакланде и вполне возможно, люди, поселившиеся здесь, тоже охотники. Занявшие промысловый участок первыми имеют больше моральных прав на него. Во-вторых, если это не охотники, все равно удовольствия мало. Так или иначе, у них есть ружья, и теперь вдоль наших путиков будет пальба. Большинство животных покинет эти угодья.

— Пойдем заглянем, — нарушил молчание Лёня. Голос его звучит хрипло.

— Обожди. Нужно сначала покричать. А то кто-нибудь с перепугу из обоих стволов вжарит.

Лёня кричит:

— Бумка! Бумка! На-на!

Собака стоит у наших ног, удивленно поглядывает на кричащего Лёню.

— А ну тебя. Пошли, что ли? — говорю Лёне. — Не видишь, пусто.

Эта избушка не чета нашей времянке. Высокая, с двумя окнами, с островерхой крышей и настоящей, изготовленной в столярной мастерской, дверью. Оконные рамы затянуты полиэтиленовой пленкой. Возле порога несколько голубых толстостенных ящиков из-под взрывчатки, сплющенные консервные банки. Всюду следы вездехода. Кустарник вокруг избушки помят, забрызган машинным маслом.

Лёня заинтересовался ящиками, я прислонил ружье к срубу и взялся за дверную скобу. Она железная, это не по-таежному. А если в сорокаградусный мороз нужно выскочить за снегом? Пока набрал ведро — рука мокрая. А потом сырой рукой за железо. Вся кожа на дверной ручке останется.

Дверь со скрипом отворяется. Из проема несет холодом. Здесь еще сохранилась ночная температура. В глубине избушки широкие нары, человек на пять-шесть. Над ними нары поменьше. У окна стол. Вокруг стола все те же ящики из-под аммонала. У самого порога печка на проволочных ножках. К ней прислонен топор. Топорище из куска трубы. Лезвие в крови. Под нарами бухта тонкого троса, аккумулятор, ворох пустых консервных банок. На столе колода засаленных карт, тетрадный листок, покрытый столбиками цифр, журнал «Наука и жизнь». Пол не подметен. Окурки, мусор.

Дверца печки открыта, полно каких-то бумаг. Выгребаю их на пол — разорванные страницы журнала «Огонек», несколько газет. На газетах одним и тем же почерком помечено: «Под., 4/2». Кто-то живет то ли на улице Подгорной, то ли Подречной. А может, это начало фамилии?

— Ну, ты как здесь? — Лёня протиснулся в избушку, плюхнулся на нары. — Представляешь, все ящики из-под соли. Можно трех бегемотов засолить. И стог зеленки. Ужас! За тридевять земель привезли. Не иначе, как в каком-нибудь совхозе грабеж организовали.

И вдруг меня осеняет. Прошу Лёню:

— Браток, сгоняй к стожку, попробуй его на вкус. Только не сверху, а в середке. А я лаз на чердак поищу.

Не без труда забираюсь на верхние нары и сейчас же замечаю распил в трех смежных плахах. Они легко отходят в сторону. Да здесь жить можно! Целый ворох матрацев, подушек и одеял. Ведра, кастрюли, масса всевозможной домашней утвари. Склад какой-то, а не чердак.

Пробираюсь к отверстиям во фронтоне, заглядываю. Вижу направившегося к избушке Лёню, Бумку. За стожком блестит озеро, окруженное голубичными зарослями. Дальше — болото… Кричу Лёне, объясняю, как забраться ко мне. Он отыскивает с десяток гильз, разбросанных под окошками. Гильзы двенадцатого и двадцатого калибра.

Итак, избушка принадлежит браконьерам. Стожок зеленки щедро пересыпан солью. Для оленя лучшей приманки не придумаешь. А стреляют с чердака. Приезжают эти люди, похоже, с прииска. Слишком уж много ящиков из-под взрывчатки. Консервные банки без этикеток. Получили где-то на складе. Там к ящику заплывших солидолом банок прилагается пачка этикеток. Хочешь, выкинь, хочешь, детям подари.

Последний раз они были здесь дней десять назад. На матрацах лежит зачерствевшая буханка хлеба, что камень, а внутри мякиш сырой. Засада у них была удачной. Оленью тушу топором разделывали и топор кровью запачкали. А труба к топору приварена недавно, еще со сварочного шва не сошла синева. Назначение троса мы определить не смогли.

Приезжают издалека. Лёня отыскал восемь двухсотлитровых бочек. Семь из них совершенно пустые, а в восьмой ведра три бензина.

Мы вскипятили чай, позавтракали и теперь советуемся, что делать.

Нужно облить бензином сено. Тогда к стожку ни один олень не подойдет. Так и сделали, выпили по кружке чая и снова в дорогу.

Мох под ногами зыбкий. Мы прошли всего с полкилометра и запарились. А еще кусается мошка.

Наконец снова выходим к ручью. Здесь он мельче и светлее. Снимаем ружья, рюкзаки и к воде. Для того чтобы напиться, нужно лечь на землю так, чтобы опираться только носками сапог и ладонями. Чуть коснулся грудью или коленями мха, сразу мокрое пятно.

Бумка пьет воду только выше нас по течению. Предвкушая сладость первого глотка, выбираешь удобное место, пристраиваешься к воде и вдруг: плёк-плёк-плёк! Перед этим Бумка перебрела через десяток лужиц, перепрыгнула два ручья и могла несчетное количество раз напиться. Но нет. Вытерпела, дождалась.

Вообще-то Бумка особым рвением не отличается. Побегает несколько минут впереди нас, обследует несколько кустов, а потом до следующего привала «стрижет шпоры», то есть плетется за Лёней. Брат переносит ее на руках через перекаты, принимает участие в ее охоте на бурундуков.

Бумка напилась воды, выбралась на берег и усиленно тянет воздух.

— Не иначе как колбасу где-то унюхала, — говорит Лёня.

Но собака даже не взглянула на него. Она пригнулась и пошла, выставляя осторожно лапы. Все ее внимание приковано к холмику, густо заросшему невысокими деревьями.

— Ты смотри, — удивляюсь я. — Заряжай пулевым.

Лёня согласно кивает головой, сбрасывает куртку, подтягивает отвороты сапог.

Мох глушит шаги. Только чуть слышно: чух-чух-чух…

Метрах в двадцати от холмика Бумка остановилась. Боится, а может, поджидает нас?

На бугорке среди высоких лиственниц стоит трехметровая коробка из жердей. По бокам коробки входные проемы с настороженными петлями-удавками. В середине ловушки в полуметре от земли висит белая собака. Клочья тонкой шерсти покрыли весь пол. Это поработали птицы. Трос, из которого изготовлены петли, нам уже знаком.

Ловушка сделана добротно, без топора разломать ее трудно.

— Пусть стоит. Петли спустим и все. Не я буду, если этих вездеходчиков не отошью с Лакланды, — обещает Лёня.

Петли спускали жердью. Вернувшись к рюкзакам, тщательно вытираем руки сырым мхом, хотя особой брезгливостью не отличаемся.

Двигаемся ходко. Втянулись. Первые дни обливались потом, теперь же только под рюкзаками одежда насквозь мокрая, и на привалах спине довольно-таки свежо.

Стараемся держаться у ручья. На берегу мох не такой рыхлый. Это от того, что здесь лучший сток.

— Лёнь, — говорю я, — гляди, какая паника стоит.

Десятка два кедровок расселись на верхушках лиственниц и пронзительно верещат. Из-за деревьев величественно выплывает сова. Огромная, светло-рыжая. Она усаживается на высокую лиственницу, но тотчас взлетает и удаляется, редко помахивая крыльями. Вместо того чтобы наброситься на разбойницу, кедровки, повернув головы в ее сторону, на минутку притихли и снова загалдели.

А под лиственницей лежит медведь. Дохлый, иначе что бы здесь делала сова? Да и кедровки такой стаей возле живого медведя не собираются. Бумка, бестолковое и поэтому бесстрашное существо, выскочила из кустов и уже возле медведя. Нюхает, пырхает, зачем-то копает и без того перерытую землю.

Медведь лежит на боку. Передняя его часть чуть приподнята. Он попал в петлю головой и правой лапой, разломал ловушку, перерыл всю землю и, запутавшись, завис. В том месте, где трос прикреплен к лиственнице, почти все стальные жилки перекручены и сломаны. Осталось только две. Две невзрачные, тоненькие ниточки. На них-то сил у медведя не хватило.

Отгоняем Бумку и принимаемся таскать ветки, валить на медведя. Горностаи и другие звери проберутся запросто, а кедровки пусть орехами питаются.

Странное дело. Возле первой ловушки мы провозились, наверное, с полчаса. Здесь же мы были минут десять. Может, нас тяготило чувство вины? Ведь и мы охотники, ведь и мы с ружьями в тайгу пришли. А может, нас напугала смерть таежного великана?

Испортилось настроение, испортилась и погода. Чугунным утюгом наплыла туча, заняла собою все небо, начала спускаться вниз. Из узкого распадка ужом выскользнул холодный ветер, зашумел в вершинах лиственниц, брызнул в лицо невесть откуда взявшимися крупинками дождя. Потом вдруг ветер стих, словно примеряясь, но скоро разгулялся широко и свободно.

С этим ветром над тайгой поплыла белесая дымка, которая сгущалась и сгущалась, пока не переросла в моросящий дождь.