самый великий музыкант играл самую великую музыку.
Несколько фрагментов:
«Какой-то театр для глухонемых. Тоска! Бывают же ненормальные, которым это нравится».
«Вышел какой-то дядька, стал играть на пианине (всюду орфография оригинала. – М.К.). Играл долго и скучно. Потом кончил играть. Публика кричала как ненормальная. Я смотрел на них как на дурачков. Думал, потом будет юмор. И вдрук выходит тот же дядька. Я посмотрел в бумагу (программа. – М.К.) там какие-то цифры и иностранными буквами слово – опус. И играл еще скушнее».
«Сначала я измерял себе пульс. Потом надоело. Потом смотрел картинки на стене. На меня зашыпели (всюду орфография оригинала. – М.К.) что я ворочаюсь. Оказывается, нельзя ворочаться. А играли толька на фано. Весь вечер. Не мелодии, только удары».
«Думаю, что все эти люди просто притворяются. Это не может нравится (орфография оригинала. – М.К.) НИКОГДА И НИКОМУ».
Грамматический уровень записок оставим на совести всех, начиная от министерства образования и кончая школьными учителями русского языка.
Главное же – в другом. Не было ни одного положительного отзыва. Ни одного!!!
Переписывать все отзывы целиком мне не хочется. Слишком печально.
Но столь печально это не закончилось, ибо наш эксперимент продолжился.
Мы с ребятами договорились о встрече. В небольшом помещении с роялем и проигрывателем.
И там мы разговаривали. О жизни, о Бетховене, о смерти, о любви.
Постепенно перешли на поэзию. Мы говорили о том, чем слово в стихе отличается от слова в жизни. Кое-что из того, о чем я говорил, есть в книге.
Но главной задачей было привести моих собеседников к возможности услышать последнюю часть последней сонаты Бетховена и попытаться вы звать у них настоящее потрясение.
И здесь у меня был величайший образец для подражания – фрагмент книги Томаса Манна «Доктор Фаустус».
Эпизод, где Кречмар беседует с двумя провинциальными немецкими мальчиками на тему о том, почему в Тридцать второй сонате Бетховена только две части.
Велико искушение дать весь гениальный фрагмент этой беседы.
Но я удерживаюсь.
Ибо тот, на кого я рассчитываю в моей книге, раньше или позже прочтет книгу Томаса Манна.
Или, в крайнем случае, прочитает именно эпизод с сонатой.
Этот эпизод, быть может, лучшее, что написано о музыке в европейской культуре.
Мы общались очень долго в этот вечер. Никто из них никуда не спешил.
И когда я понял, что никому из них не хочется уходить, то испытал невероятное ощущение радости.
А когда я начал играть вторую часть Тридцать второй сонаты Бетховена, то мгновенно почувствовал, что музыку и слушателей объединяет ток высочайшего напряжения.
Затем мы создали полумрак: погасили свет и зажгли свечи. А потом в записи великого Святослава Рихтера слушали эту длиннейшую часть – музыку бетховенского прощания с миром.
И произошло чудо.
…После окончания музыки ребята стали единогласно и вполне серьезно утверждать, что «тот дядька» этой музыки не играл. Тот просто стучал по клавишам.
И что то было громко и скучно. Иногда – тихо и скучно. А музыка, которую они услышали сегодня, – просто пре красна.
Что же случилось? Почему не подтвердились слова великого музыканта о «хорошей музыке в хорошем исполнении»?
Попытка ответить на этот вопрос – книга, которую вы начали читать.
Так почему же книга, которую я замыслил написать как книгу о слушанье музыки, так много внимания уделяет поэзии?
Единственное, о чем скажу (или напомню) уже сейчас, – это то, что наша речь вербальна.
То есть конкретные слова объективно изображают конкретные предметы и конкретные понятия.
Поэтическая речь – значительный уход от вербальности, ибо часто в поэзии слова и понятия не соответствуют логике повседневной речи.
Мы как бы попадаем в такое измерение, где слова и понятия теряют свой обыденный смысл и становятся знаками, символами чего-то иного, не сиюминутного.
Б. Пастернак пишет:
И вот, бессмертные на время,
Мы к лику сосен причтены
И от болезни, эпидемий
И смерти освобождены.
В этих строках все – абсурд с точки зрения повседневной, вербальной, нормативной речи.
Ведь если какой-нибудь человек в обыденной жизни скажет, что он «бессмертный на время» или «причтен к лику сосен», то мы будем вынуждены предложить ему обратиться к психиатру.
Ибо, с вербальной точки зрения, человек, говорящий подобные вещи, – некоммуникативен.
В поэтическом же варианте эти строчки обретают совсем иной смысл, приближающий их к музыке.
Я склонен считать, что поэзия находится на полпути между вербальностью обыденной речи и полной невербальностью музыки. (Я имею в виду, конечно же, музыку без слов.)
Поэтому для перехода в музыкальный Космос нам может очень помочь Космос поэтический.
Вот причина, по которой в этой книге одинаково много поэзии и музыки.
…Вот причина, по которой в тот далекий вечер я читал ребятам из ГПТУ стихи.
И не только читал, но шел с ними по пути «Бессмертных на время».
Часть 1
Истоки
Глава 1. Сонатная форма и «мозговой центр»
Мне доводится проводить множество конференций от Высшей школы бизнеса Скандинавии.
Слушатели этих конференций – руководители всевозможных фирм Швеции, Финляндии, Норвегии, Дании, начиная с таких сверхгигантов как Eriksson и Fortum и кончая скромными фирмами, все сотрудники которых могут поместиться в небольшом конференционном зале.
Представьте себе группу в 30–40 человек, которая поселяется в одном из старинных замков Швеции, или в суперсовременном комплексе на горе над норвежской столицей, или среди сказочных озер в бывшем помещичьем доме в Финляндии.
В течение одной-двух недель им прочитываются лекции по экономике, конъюнктуре, психологии, происходит заседание «мозгового центра», об суждение тактики и стратегии, реорганизации и оптимизации производства и т. д.
Но уже после второго дня работы участники конференции устают. Выясняется, что конъюнктура, к сожалению, не лучшая, мировые рынки, увы, не на подъеме.
Да и «мозговой центр» не может похвастаться новыми открытиями.
Но третий день конференции всегда мой.
Я прихожу со своей скрипкой, своими музыкальными идеями, мыслями, парадоксами.
Мы говорим об искусстве, открываем для себя тайны гениального творчества.
Мы обсуждаем «эффект Моцарта», говорим об «эффекте Бетховена», слушаем музыку.
Мы рассуждаем о творческих лабораториях гениев, о движущих силах гениального созидания в искусстве вообще, и в музыке в частности.
Мы даже совместно сочиняем мелодии, учимся медитировать, обращаясь к музыке раннего и позднего Средневековья, раскрываем глубинные принципы
