Воздух отяжелел от мелкой, рассыпчатой пыли, которая повисла, словно густой туман. Кобры тарахтят прямо над головами, устремляясь вниз с изяществом летающих кувалд. Они облетают конвой первого разведбатальона, тычась в бесплодный кустарник по обе стороны дороги в охоте на вражеских стрелков. Вскоре мы остаемся один на один друг с другом. Вертолеты отзывают, потому что горючее на исходе. Большая часть конвоя морской пехоты удерживается на месте, пока иракские силы впереди не будут подавлены. Один из последних морпехов, которого мы видим у дороги, вскидывает свой кулак, когда мимо проезжает машина Колберта, и выкрикивает: «Порви их!»
Мы заезжаем на ничейную землю. Горящий склад горючего изрыгает пламя и дым. По обе стороны дороги, везде, куда достигает взгляд, валяется мусор. Конвой замедляет ход и крадется, и в Хамви залетает черный рой мух.
«Вот теперь это похоже на Тихуану», — говорит Персон.
«И на этот раз я займусь тем, чем всегда хотел в Тихуане, — отвечает Колберт. — Выжгу все до земли».
Совсем рядом, справа от машины нас оглушает серия взрывов, от которых стучат зубы. Нам досталось поровну с расположенной у дороги батареей тяжелой артиллерии морской пехоты, которая стреляет по Насирии, в нескольких километрах впереди. На дороге видно покореженный Хамви. Ветровое стекло изрешечено дырами от пуль. Рядом — погнутые обломки военных транспортных грузовиков США, дальше — взорванный бронетранспортер морской пехоты. По всей дороге разбросаны рюкзаки морпехов — из них вываливаются одежда и скатанные постельные принадлежности.
Мы проезжаем череду иссушенных фермерских дворов — грубые квадратные хибары из глины, с голодающим скотом у порога. Местные жители сидят рядом как зрители. Мимо проходит женщина с корзиной на голове, словно не замечая взрывов. За десять минут никто не произнес ни слова, и Персон не может удержаться от глупой реплики. Он с улыбкой поворачивается к Колберту: «Эй, как ты думаешь, я наездил достаточно часов, чтобы получить водительские права на Хамви?»
Мы добираемся до моста через Евфрат. Это длинная, широкая бетонная конструкция. Он простирается примерно на километр, а арки изящно закругляются ближе к середине. На противоположном берегу виднеется Насирия. Спереди город выглядит как сумятица из разноформенных двух- и трехэтажных строений. Сквозь дымку дома кажутся лишь набором неясных, косых очертаний, похожих на ряд сгорбленных могильных надгробий.
Насирия — это ворота в древнюю Месопотамию, «Плодородный полумесяц», лежащий между Евфратом, прямо перед нами, и Тигром, в сотне километров севернее. Эта земля была постоянно населена на протяжении 5000 лет. Именно здесь человечество изобрело колесо, письменность и алгебру. Ученые полагают, что Месопотамия была тем местом, где находились Сады Эдема. После трех дней в пустыне морпехи с изумлением оказываются в этом оазисе тропической растительности. Вокруг нас — пышные рощи из пальмовых деревьев, а также поля, где растут высокие травы. В то время как рядом рвутся артиллерийские снаряды морской пехоты, Колберт неоднократно повторяет: «Вы только посмотрите на эти чертовы деревья».
Пока две роты первого разведбатальона получают указания закрепить позиции на берегах Евфрата, рота Браво ожидает у подножия моста, в двухстах метрах от кромки воды. Не успеваем мы обосноваться, как территорию начинает прочесывать продольный пулеметные огонь. Летящие на нас снаряды издают свистящий звук, точно как в мультфильмах про Багз Банни. Они попадают в пальмовые деревья поблизости, измельчая листья и окутывая стволы облаками дыма. Морпехи из оперативной группы «Тарава» справа и слева строчат из пулеметов. Роты Альфа и Чарли из первого разведбатальона начинают подрывать цели в городе из тяжелых орудий. Вражеские мины теперь разрываются по обе стороны машины Колберта, не далее чем в ста пятидесяти метрах от нас. «Будьте готовы к тому, что эта заваруха выйдет из-под контроля», — говорит Персон, и в его голосе слышится обычное раздражение. Он добавляет: «Знаете это чувство перед дебатами, когда вам нужно в туалет и у вас появляется такое странное ощущение в животе, а потом вы заходите и даете всем чертей?» Он улыбается. «Сейчас я этого не ощущаю».
Вертолеты морской пехоты летят низко над пальмовой рощей через дорогу, стреляя ракетами и ведя пулеметный огонь. Выглядит так, будто мы попали в кино о Вьетнамской войне. Словно по сигналу, Персон начинает петь песню Creedence Clearwater Revival. Он говорит мне, что этой войне нужна своя собственная музыкальная тема. «Этот педик Джастин Тимберлейк напишет для нее саундтрек», — говорит он, добавляя с отвращением: «Я как раз недавно прочитал, что все эти слащавые гомики поп-звезды вроде Джастина Тимберлейка и Бритни Спирс собираются записать антивоенную песню. Когда я стану поп-звездой, я буду петь песни только в поддержку войны».
Прерывая речь Персона, рядом происходит массивный взрыв. Отклонившийся артиллерийский снаряд морской пехоты попадает в линию электропередач и детонирует сверху, отбрасывая шрапнель в машину перед нами. Осколки также попадают в группу из шести морпехов. Двоих убивает сразу; четверо других ранены. Сквозь дым мы слышим, как они зовут медика. Все пытаются найти укрытие в грязи. Я прижимаюсь к земле как можно теснее. Смотрю вверх и вижу, как ругается и извивается морпех, пытаясь выбраться из своего костюма химзащиты. На штанах спереди нет молнии. Нужно сначала отцепить подтяжки и стащить их с себя, что особенно непросто, если ты лежишь на боку. Это морпех из взвода Колберта, один из его самых близких друзей — тридцатилетний сержант Антонио Эспера. Эспера вырос в Риверсайде, штат Калифорния, и, по его собственным словам, был самым настоящим «паршивым ублюдком» — участвовал во всех насильственных потасовках, доступных для юного латиноса из распавшейся семьи, частично воспитанного в государственных учреждениях. С обритой головой и глубоко посаженными глазами, он — один из самых устрашающих морпехов во всем взводе, но Эспера не устраивает представления, пытаясь прикрыть смехом свой страх. Он с трудом извлекает из штанов свой пенис, чтобы пописать, лежа на боку. «Не хочу обоссаться», — бормочет он.
Все морпехи до войны прошли курс по боевому стрессу. Инструктор говорил им, что двадцать пять процентов бойцов под обстрелом обычно теряют контроль над мочевым пузырем или кишечником. До начала военных действий многие бойцы из первого разведбатальона попытались достать подгузники Depend — не только для конфузных боевых инцидентов, но и на тот случай, если им по двое суток придется носить костюмы химзащиты после реальной атаки. Подгузники так и не доставили, поэтому они исступленно писают и испражняются при любой возможности.
Другой парень рядом со мной — еще один руководитель группы из роты Браво, двадцативосьмилетний сержант Ларри Шон Патрик из Линкольнтауна, Северная Каролина. Он пользуется примерно таким же уважением, как и Колберт. Я спрашиваю его, какого черта мы здесь просто ждем, пока вокруг падают бомбы. Его ответ меня отрезвляет. Он говорит, что взвод вот-вот отправят на самоубийственную миссию. «Наша работа — это как камикадзе входить в город и учитывать потери», — говорит он.
«А какие там потери?» — спрашиваю я.
«Потери? — говорит он. — Так их еще нет. Мы — сила реагирования для атаки через мост. Мы заходим в город во время боя, чтобы подобрать раненых».
Не знаю, почему, но сама идея ожидания потерь, которые еще только предстоят, поражает меня и кажется более жуткой, чем мысль о потерях реальных. Но все равно, несмотря на то, как здесь паршиво — у этого моста, под тяжелым огнем — это еще и будоражит. Я почти презирал то, как морпехи кичились своими мотиваторами, как кричали «порви их», и с нетерпением рвались в бой. Но дело в том, что каждый раз, когда происходит взрыв, а ты после этого остаешься цел, это однозначно вызывает бурное чувство радости. А другая радость заключается в том, что мы бок о бок друг с другом переживаем одинаковый огромный страх: страх смерти. Как правило, смерть вытесняется за пределы того, чем мы занимаемся в гражданской жизни. Большинство людей сталкиваются со смертью в одиночку, если повезет — в окружении нескольких членов семьи. Здесь морпехи сталкиваются со смертью вместе, в свои юные годы. Если кому-то суждено погибнуть, это случится в окружении самых близких и дорогих друзей, которые, по убеждению человека, когда-либо у него будут.
Вокруг нас все так же рвутся мины, и я замечаю, как Гарса роется в своем сухом пайке. Он достает пакетик карамелей Charms и швыряет их в прямо в огонь. Для морпехов Charms — это почти что адский талисман. Несколько дней назад, когда мы ехали в Хамви, Гарса увидел, как я достаю Charms из своего сухого пайка. Его глаза загорелись, и он предложил мне обменять карамельки на пакет популярных сырных кренделей. Причины такой щедрости были непонятны. Я думал, ему просто очень нравятся Charms, пока он не вышвырнул упаковку, которую только что выменял, через окно. «В нашем Хамви нет места для Charms», — сказал Персон, на редкость абсолютно серьезным голосом. «Точно, — подтвердил Колберт. — Charms — это чертово невезение».
