Читаем без скачивания В нескольких шагах граница... - Лайош Мештерхази

Немедленно отправить господину королевскому министру юстиции Венгрии.

Особой следственной группе, находящейся под началом господина инспектора Тамаша Покола и господина подполковника Оскара Сентивани в Татабанье.

Управлению Венгерской королевской исправительной тюрьмы в Ваце.

Венгерскому королевскому полицейскому управлению, Дьёр.

Хорошо, подлец, придумал, ничего не скажешь! Они прятались в траве от собственных патрулей и показались лишь утром, когда договорились меж собой обо всех подробностях этой версии. Во время потасовки и пока ползли по дороге, жандармы получили еще несколько царапин и ран; возможно, что моя дубина тоже оставила на голове сержанта шишку и, может быть, даже содрала кожу. А почему превосходящие силы контрабандистов не оставили на берегу следов? Их смыл дождь!

Для них была лишь одна опасность: если нас поймают, мы не подтвердим этой небылицы. Но найдется ли человек, который поверит нам, двум бежавшим смертникам, вопреки согласованному утверждению двух жандармов?

Было еще одно примечание в этом документе: один из сыщиков будапештского управления добавил: «Указанный в рапорте Дом металлистов является помещением дьерского профсоюза, ибо другого подобного учреждения в ближайших городах нет. На направление Дьёра указывает также и то обстоятельство, что украденные лошади возвратились со стороны Комарома. Беглецы поняли, что благодаря отваге двух жандармов задуманный ими переход через Дунай не удастся, и поэтому продолжали бежать в направлении Дьёра, где они наверняка надеялись на помощь своих товарищей. Осмелюсь добавить, что подробности, указанные в рапорте, во всех отношениях усиливают точку зрения, выдвинутую следствием прежде, согласно которой у двух беглецов где-то на дунайской границе имеются сообщники. Младший чиновник» (подпись неразборчива).

Значит, в Будапеште уже знали, как «отважно вели себя» два палача из Шюттё! Быть может, они получили благодарность или даже участок земли за геройство.

Во всяком случае, Покол и его компания в Татабанье еще в тот же день утром узнали, что мы в Дьёре.

Почти в то же время, когда жандармы диктовали свой рапорт, мы стояли на перекрестке улиц в пригороде Дьёра и не подозревали, какая над нами нависает опасность. Мы старались как можно лучше укрыться за рекламным столбом от глаз стоявшего поблизости полицейского-регулировщика.

К началу утренней смены мы уже опоздали. Но всегда есть надежда, что кого-то пошлют с завода в город, пройдет опоздавший или кто-то получит отпуск, чтобы уладить личное дело. Среди вагоностроителей знакомых у меня было немного. Но в 1921 году оружейный завод уже не функционировал, и я вполне резонно предположил, что оружейники наверняка пойдут работать на вагоностроительный. Свой пост мы выбрали с таким расчетом, чтобы, если со стороны вагоностроительного завода или со стороны города пройдет хорошо знакомый, надежный человек, можно было его подозвать. Большой рекламный столб как нельзя лучше загородил нас от полицейского, и мы делали вид, будто рассматриваем кинорекламу и объявления.

На столбе висело множество маленьких бумажек, приклеенных мучным клейстером; они были написаны от руки, и разобрать их было довольно трудно. Я хорошо знал объявления такого рода: когда летом продают зимний скарб, продают кровать, ибо соломенный тюфяк может лежать и на голом полу; когда продают последнюю малость, которая попала в хозяйство из тощего приданого жены или заработана тяжелым многолетним трудом… Если бы я сейчас передал содержание этих восьмидесяти – ста объявлений, они бы поведали о тогдашнем дьёрском режиме и о положении трудового люда. Буквы, написанные химическим карандашом вкривь и вкось, расплывшиеся от дождя, говорили о том, как страдает рабочий народ и как спустя четыре года после войны лишь ему одному приходится выносить на себе все тяготы национальной катастрофы, в которую ввергли страну господствующие классы…

Мы стояли так не менее получаса. Несколько человек прошло туда и сюда, это были заводские, но знакомые лишь по виду. В эти бойкие утренние часы на улице много прохожих. Однако на нас не глядели, ибо мы, повернувшись к людям спинами, старательно изучали объявления. Наконец я увидел одного моего доброго старого друга: он работал со мной на оружейном заводе за соседним токарным станком, и мы одно время вместе участвовали в самодеятельности. Он торопливо шагал со стороны города по дороге, ведущей на завод. Под мышкой держал завернутый в газету хлеб со смальцем – это был его обед. Я тихонько свистнул.

Он взглянул на меня. На мгновение словно бы узнал, но потом пошел дальше, как человек, который решил: нет, это невозможно!

Я снова свистнул и окликнул его по имени:

– Яни!

Лицо его сразу просияло, брови взлетели вверх, рот остался раскрытым.

– Ты здесь? Но ведь… ведь тебя…

– Ты знаешь?

– Конечно, знаю. Сколько мы говорим о тебе! – сказал он, протягивая руку сначала мне, потом Беле. – Мы надеялись, – продолжал он, – что вы давно уже там… что вас уже и след простыл…

– Как видишь, к сожалению, мы еще здесь… Но, может быть, скоро будем там, если вы нам поможете.

– Как не помочь! – говорил он, обнимая меня за плечи.

– Осторожнее! – шепнул я. – Как бы не привлечь внимание. Они идут по нашим следам, если хочешь знать!

Он на мгновение задумался и хлопнул себя по лбу:

– Отправляйтесь к нам. Ты знаешь, где моя квартира в поселке оружейного завода?

– Знаю, если вы живете на старом месте.

– Да. Сначала войди ты, а через некоторое время пусть войдет твой товарищ, – указал он на Белу. – Жена дома. Она будет очень рада! Подождите меня. Я кое с кем переговорю на заводе.

Мы с Белой поспешно отправились к поселку оружейного завода. Едва мы сделали пятьдесят шагов, как услышали, что за нами бегут. Мы испуганно оглянулись: возвращался мой друг. Он еще издали протягивал газетный сверток.

– Чуть не забыл… – сказал он, задыхаясь. – Нате, берите.

– Твой хлеб? Нет, не возьмем!

– Но… – смущенно признался он, – дома нет ничего, чем жена бы могла угостить.

Я объяснил, что мы уже ели, а он, как видно, в тот день еще ничего не ел. У нас есть провизия. Мы получили в дороге. Нам едва удалось его убедить.

Бела убавил шаг и незаметно отстал от меня – вблизи поселка мы шли друг за другом на расстоянии ста метров, как совершенно чужие. Мы повстречались с несколькими людьми, которые наверняка меня знали. Но, видно, я не привлек к себе внимания. Мокрая куртка и щетина, отросшая за два дня, не могли их особенно удивить: здешние рабочие выглядели не лучше, чем мы.

Мой друг Яни занимал квартиру, состоявшую из кухни и комнаты. Его семья, кроме жены, маленькой худенькой женщины с выцветшими белокурыми волосами и поблекшим лицом, состояла из пятерых детей. Самый младший, еще в коротенькой рубашонке, ползал на четвереньках на каменном полу кухни, показывая кругленький задок; остальные по виду были уже школьниками. Женщина сразу меня узнала – а как же ей было не узнать, ведь она когда-то играла Илушку в «Витязе Яноше». Она удивилась, всплеснула руками, помянула Иисуса-Марию, и сразу нашлась. Ребятишек быстро отправила в комнату и заперла дверь кухни. Закрыла окно. Пусть соседи думают, что дома никого нет. Она уже ломала голову над тем, у кого бы и что занять нам на обед. Мы предупредили ее действия, достав из узелка сало, хлеб, мамалыгу и кусок жареного мяса, единственный, который остался. Мне показалось, что у нее, бедняжки, при виде стольких яств потекли слюнки. Так оно в действительности и было: ее соблазняла наша еда, но брать она ни за что не хотела. От гостей!..

Мы попросили таз с водой и бритву Яни.

Она достала еще и утюг, чтобы мы могли выгладить брюки, наскребла из печи угля. Потом дала тряпку для обуви, расческу – словом, все, что надо; сама ушла к детям в комнату и оставила нас одних.

Мы только закончили свой туалет, когда за стеклом кухонной двери появилось чье-то широкое плечо. Казалось, глаза мне застлали слезы – по походке я узнал хромого дядюшку Дюри, моего дорогого старого друга!

Дюри был заместителем главного доверенного на оружейном заводе. Мы стояли с ним рядом, когда против нас послали боснийцев, вместе сражались и под Капуваром.

Мы не сводили друг с друга глаз, и я видел, что большой, неуклюжий старик глотает слезы. Сначала он не мог произнести ни слова.

– Ты здесь? – выговорил он наконец и несколько раз повторил этот нелогичный вопрос.

Но ко мне уже подходил, протягивая руку, пришедший с ним мой старый приятель с оружейного завода. Теперь они оба работали на вагоностроительном: дядюшка Дюри – доверенным завода, Лори Вучич, мастер, – доверенным механического цеха.

– Вы готовы? – спросил наконец, преодолев волнение, дядя Дюри. – Тогда пошли.

Милый старый, ворчливый медведь! И ты, дружище, Лори! Неужто я здесь с вами, могу ли я верить своим глазам? Какие они веселые, сильные и спокойные! Словно бы мы, их товарищи, гонимые, присужденные к смерти, не просим у них убежища, как у последних солдат побежденного лагеря.