У Глинского особых проблем не возникало. Правда, после памятного седьмого рейда его, бывало, мучили дурные сны, но это только в том случае, если он не очень уставал за день. А это случалось редко.
Будни афганские мало чем отличались от выходных… Сразу после подъёма зарядка в спортгородке, потом, когда уже просыпался аппетит, — в столовую. Её периодически приходилось обновлять, однажды Глинский даже руководил работами по «строительству» нового умывальника — с полками под навесом и деревянной «решёткой» под ногами.
Правда, мерзко пахнущая жидкость, в которую заставляли макать руки, чтобы не подцепить заразу, осталась прежней. Тут же на полках раскладывали и таблетки, тоже от «заразы», но уже от другой. Само собой, таблетки эти называли «нестоином» или «полшестолом» (от положения стрелок часов на полшестого), а еще поскольку половину таблетки нужно было глотать до еды, а половину — после). Почему называли именно так? Да потому что об «этом» «завсегда» на войне думается. В столовой штаба армии за молодыми летёхами иногда даже начмед приглядывал, чтобы никто не уклонялся принимать всё, что велено. Но, в принципе, офицеров пить эти таблетки никто особо не заставлял. Вот солдат — это, конечно, другое дело…
Однажды смешной такой случай произошёл: приехавшие молодые девчонки-«профилютки»[62] не сразу разобрались в местных шуточках и на полном серьёзе спросили у группы молодых офицеров, чем «нестоинчик» отличается от «полшестольчика». Ну, правда, в итоге разобрались они с этой проблемой быстро… Поскольку Глинский днями часто пропадал теперь в разведотделе штаба армии, то он, конечно, обедал в тамошней столовой. Там всё же — в отличие от ротной палатки — можно было и на женщин посмотреть. При них старались меньше материться и вообще как-то подтягивались. Но без шуточек с намёками, естественно, не обходилось. Однажды Борис стал свидетелем, как буквально «легла» вся столовая — некий разбитной капитан попытался, что называется на «кривой козе», подъехать к почти сорокалетней «сексообильной» прапорщице, на что она ответила ему громко и презрительно:
— «Нестоин» принял? А теперь кисельком запей. Там брома много.
…Женщина на войне — это тема сложная и до конца честно не раскрытая. В Афганистан женщины ехали одинокие и, конечно же, добровольно. И если без вранья, то чтобы подзаработать, а если повезёт, то ещё и мужем обзавестись. Тут уж кто как и что себе разрешал. Бывало всякое. Но парадокс заключался в том, что самые «ищущие» и ушлые редко добивались инстинно стоящего мужского внимания. Хотя это и не парадокс вовсе — кому ж навязчивые бабы нравятся? Никому. А потому они становятся навязчивее ещё больше…
Обычно «интернационалистки» сходились с кем-то одним, с которым и жили до замены. Ни того ни другую за это не осуждали — главное, чтобы скандалов не было! Но браки между такими любовниками и в Афганистане, и после заключались редко. По этому поводу командование с политотделом проявляли бдительность — особенно когда какая-нибудь военторговская «сорокапятка» пыталась за счёт всяческих военно-полевых дефицитов захомутать двадцатипятилетнего неопытного летёху. Такую «сорокапятку» могли и в Союз раньше срока отправить…
Бывало, конечно, что и «зажигали по-взрослому». Однажды Глинский, вернувшись из бани, в своем же модуле-«местоимении» застал настоящую оргию, когда «двое на двое с оборотным перепихоном». Увиденное сильно «торкнуло» Бориса. Что сказать, отрывались его соседи после рейда по полной. Плохой был у них рейд — на нервяке, с убитыми, ранеными, вот они и устроили такое, по сравнению с чем любая немецкая порнуха покажется невиннее сказки «О мёртвой царевне и семи богатырях»… Кстати, ребята не зажлобились, предложили Глинскому присоединиться, но он не стал, вышел, закурил… Неловко как-то было вот так уж совсем расслабляться рядом с фотографией отца и матери, да и вообще… Нет, осуждать ребят Борис тоже не стал, но, видимо, не весь запас «чистоплюйско-интеллигентской» брезгливости вышиб из него Афган. Кстати говоря, в этом отношении Глинский был не так уж одинок: многие офицеры, в том числе молодые, блюли себя достаточно строго. Хотя на словах (обычно под рюмку) и рассказывали порой о никогда не совершённых «мужских» подвигах…
Ну да бог с ними, с женщинами, в конце концов, в чисто бытовом смысле повседневная жратва была фактором поважнее даже полового вопроса. А жратва, кстати, как правило, была сносной, но однообразной: гречка с тушёнкой да макароны с рыбными консервами. И кто только придумал такое сочетание? Но, впрочем, жрать захочешь — и не такое съешь.
Однако вернёмся к афганским будням Бориса. После завтрака он, если не вызывали в разведотдел, снова шёл в спортгородок. Это было полезнее, чем утренние занятия в классах, потому что уже после третьего рейда все и так начинают действовать скорее по опыту и наитию, а не по «науке». Но непосредственно перед плановыми рейдами от классов всё же было не отвертеться — тогда уж дотошней некуда изучали задачу, карту, порядок загрузки и десантирования и даже моделировали это самое десантирование: прыгали с деревянной подставки перед таким же щитом с дыркой, обозначающей вертолётную дверь. Это упражнение называлось «пеший по-конному». Чушь, конечно, на боевых всё всегда выходило по-другому…
А ещё часто ездили на стрельбище. Практическую отработку огневой подготовки Глинский любил, потому что после пальбы из всего, что стреляет, всем стрелкам давали окунуться в импровизированный бассейн из толстой клееной резины… После обеда часто разрешалось поспать час-полтора, особенно в сильную жару, когда люди просто замертво падали… В пятнадцать сорок пять — общее построение и снова по классам: минно-взрывная подготовка, радиосвязь, тактика…
После ужина можно было делать что хочешь, если, конечно, «политрабочие» чего-нибудь не придумают, а придумывали они часто. Обычно нудёж какой-нибудь в «ознаменование» очередного пленума ЦК КПСС, но иногда приезжали и «спецпропагандоны» с интересными лекциями — про местные нравы, про то, какая тут при короле шоколадная жизнь для шурави была…
По субботам показывали кино. Одни и те же фильмы кочевали вкруговую по гарнизонам, поэтому каждый фильм все смотрели по нескольку раз. Любопытная деталь — «слезливо-производственный» фильм «Влюблен по собственному желанию» пользовался в Афганистане большей популярностью, чем «Белое солнце пустыни».
Как однажды выразился об этом замечательном фильме Грозный-Ермаков: «Такое кино в Звёздном городке хорошо смотреть, а у нас тут своих басмачей хватает». Психологически такая оценка была понятной: кино оставалось единственной, кроме писем, отдушиной в мирную гражданскую жизнь…
А ещё надо было постираться, помыться, модуль подновить, не дожидаясь субботников… В общем, дел хватало настолько, что Борис, бывало, неделями гитару в руки не брал, ну просто не успевал, и всё…
Почитать книгу порой удавалось, но редко. Но вообще-то, достать хорошие книги в Афганистане было легче, чем в Союзе, — здесь их продавали на чеки: Пикуля, Штемлера — советского Хейли, Вознесенского. И представьте, читали и домой посылали. Правда, порой увлечение дефицитной классикой принимало необычные формы. Заехав однажды на какую-то Богом и Аллахом забытую заставу (туда раз в две недели приходила водовозка с пайками, батарейками для рации, письмами, конвертами и двадцатью экземплярами «Красной Звезды» для туалета), Глинский нашёл там на библиотечной полке прелюбопытнейшие, надо сказать, книги. Их было всего несколько, но зато какие: «Опыты» Монтеня, супердефицитный сборник Пастернака «Сестра моя — жизнь», замызганный с распадающимися страницами томик английского поэта Джона Китса и ещё какой-то сборник стихов совсем без обложки. Все другие книги, ну хоть чуть-чуть более понятные, растащили на сувениры дембеля. И всё из-за характерного штампа «Вывозу в СССР не подлежит». Фотоаппараты ведь мало у кого были, вот и крали книги, как доказательство исполнения «интернационального долга». Начальник заставы, контуженый прапор с дёргающейся щекой, пожаловался, что даже «Конституцию СССР» «скоммуниздили», гады. Когда Борис поинтересовался, отчего же так затрёпан Китс, прапор объяснил, что у них на заставе одна мера воздействия на провинившихся — учить уставы наизусть и стихи вот этого, как его, суку… Уставы выучили, как раввины — Талмуд, даже про движение в автомобильных колоннах, порядок выделения почётного караула на похороны военнослужащих и количество «сосков» в умывальнике. Китс был, конечно, сложнее устава, но бойцы постепенно справились и с ним. В доказательство прапор продемонстрировал потрясённому Глинскому узкоглазого ефрейтора (то ли камчадала, то ли юкагира), который внятно, складно, а главное — с чувством — продекламировал сначала военную присягу, а потом что-то «Из раннего Верлена…»
