— Так ночь, почти… — буркнула Настя, опуская глаза к его пальцам, теребящим нижнюю пуговицу на ее джинсовой куртке, надетой поверх теплого джемпера.
— Придется самим есть…
Он убрал руку, проверив пальцами каждый изгиб Настиного бедра, и надорвал пакетик с орешками, прогоняя прочь мысль о другой упаковке, которая надрывается куда легче, быстрее и без такого противного шелеста.
— Ты орехи не ешь! — шикнул он на собаку, которая почти поднялась на задние лапы. — Это для нас с Настей.
Но Эйты не поверила и тронула пуговицу пиджака передней лапой, а потом и сразу двумя — Иннокентий дернулся, чтобы скинуть ее с себя, даже не подумав, что лапы проедутся по тому месту, о котором он пытался забыть. Машинально он запахнул плащ, но не сумел скрыть от Насти прикушенной губы. Она смотрела на его шрам, и ресницы ее дрожали невыносимо сильно, как и чуть приоткрытые губы: о чем она думает, что она хочет или чего боится?
Иннокентий хотел и не хотел знать ответ, потому протянул Насте открытый пакетик, а когда та замешкалась, подцепил пальцами орешек и поднес к ее рту. Снова глаза в глаза. Теперь моргали оба, а когда Настя намеренно сомкнула губы на его указательном пальце, он вздрогнул всем телом.
— Что-то совсем холодно стало, — брякнул он, понимая, что выглядит сейчас полным идиотом.
Настя медленно разжевывала орешек, потому молчала. Или же тактично не хотела заострять внимание на его осечке. А, может, от страха, что он распустит руки. Она ему не доверяет. Нет, нет… И даже если ей самой хочется близости, она боится стать простой игрушкой. Ночная смелость испарилась — тогда бы после секса она ушла для него богиней, а сейчас ее могли вышвырнуть: спасибо, девочка, но больше в твоих услугах не нуждаются.
Да, так она и думает, потому и косится на него с опаской. Еще и разговор про брата, который он завел за дорожным ужином, комом стоял в горле и у него, и у нее. Радовалась прогулке одна лишь Эйты. Темнело слишком быстро, люди расходились по домам, и только им в пустеющем парке становилось все теснее и теснее, даже в двух шагах друг от друга. Ночь лишала невозможности дышать, не даря ничего взамен.
— Пролезай назад, — толкнул Иннокентий собаку под хвост, когда та запрыгнула в открытую им для Насти пассажирскую дверь. — Ну пошевеливайся ты! — И тут же добавил, обернувшись: — Это я не тебе.
Настя ничего не ответила. Села, пристегнулась, а потом подняла глаза к потолку.
— Уже достаточно темно, да?
Иннокентий улыбнулся и нажал на кнопку — закрывашка люка медленно отъехала в сторону.
— Открывать не буду, а то еще замерзнем. Опустить спинку?
Настя кивнула, и Иннокентий перегнулся через нее, чтобы нажать на кнопку на боку кресла. Настя откинулась назад, и он вместе с ней, потому что ее руки сомкнулись у него на шее.
— Насть, что ты делаешь?
Губы были совсем рядом — она отдавала их ему. Даже пихала — бери! Бери что? Он сомкнул губы на ее губах. Ручка коробки передач давила в живот, но ниже было все равно больнее. Он скинул плащ еще до того, как сел в машину, и сейчас пуговица на пиджаке натянулась до предела, и подмышками нитки тоже трещали. Но он не мог отпустить ее губы, а пальцы сами сминали джемпер на ее груди, нащупывая полоску бюстгальтера. И вот Настина рука опустилась по его дрожащей спине к ремню.
— Не дури! — Иннокентий потянул за собой ее нижнюю губу, не в силах так быстро разорвать горько-сладкий поцелуй. — Не в машине же…
Она не поднялась — одна рука его продолжала мять ей грудь, и Иннокентий лишь через секунду заметил это и схватился дрожащими пальцами за руль.
— Но ты же хочешь… — голос у нее тихий, почти шепот.
Он опустил голову на руль, грозясь посигналить лбом и чуть повернул лицо в ее сторону, стараясь не моргать, но не очень-то у него это получалось.
— Вот так не хочу. Машина — это средство передвижения, а не место для… — он осекся, не решившись еще больше опошлить и так загубленный момент почти что невинной близости. — Лежа поедешь или поднять кресло?
— Поцелуй меня еще раз, пожалуйста… — в голосе чуть ли не мольба.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
Иннокентий сглотнул, втянул живот, чтобы не касаться коробки передач, но наткнулся не на Настю, а на собаку.
— Да не тебя просили поцеловать!
Он сказал это со злостью, но Настя рассмеялась, когда он за ошейник оттянул от ее раскрасневшегося лица собаку. И выдохнул. Напряжение постепенно спадало. Собаки действительно снимают стресс.
— Настя…
Он сжал ее шею руками слишком сильно, но она не противилась. Ужас, все терпит. Боится спугнуть отказом. Господи, что с ней сделали… Что этот мудак с ней сделал?!
Иннокентий ослабил хватку и провел большим пальцем по подбородку, который она тут же задрала, но целовать ее в шею Иннокентий не стал — губы влекли его куда больше. Он пытался сжимать их осторожно, не касаясь зубами, но контролировать себя с каждой секундой становилось все труднее и труднее… Он уже стоял коленкой на сиденье, не понимая, как вообще уместился между рулем. Ручка коробки передач опустилась ниже живота… Или это не ручка? А рука…
— Настя, не смей!
Он сжал ее запястье, отводя руку от топорщащейся ширинки.
— Настя, — он с трудом дотащил ее кулачок до губ. — Дурочка, не дури… Ты прекрасно знаешь, чем заканчиваются игры без резинок.
Он прекрасно помнил, что обе пачки дюрекса лежат в багажнике, но использовать его здесь нельзя. Может, когда-нибудь потом, когда они будут знать друг друга, но в одно рыло он есть не будет.
— Тогда я могу… — она еле шевелила распухшими влажными губами. — Если ты хочешь…
Он почувствовал в висках холод. До рези в глазах. Опустил руку и вжал Настин кулачок в промежуток между ее колышущимися под джемпером грудями.
— Я хочу тебя, а не этого… Это две большие разницы, если ты не понимаешь…
Он хотел добавить: не смей чувствовать себя обязанной. Но в последний момент прикусил язык: если это так, если она так считает, то простыми словами он не сумеет разубедить ее, что она нужна ему не только для секса. Слова тут не помогут. Только дела.
— Тебя мама ждет, — он вытянул ногу и, втираясь боком в руль, сумел-таки занять место водителя. — Какие у тебя планы на субботу?
— Ты, — ответила она тихо и поднялась, сама, без кресла.
— А в пятницу вечером?
— Ты, — повторила она тем же тоном.
— А завтра… Вечером?
— Ты будешь с Лидой.
Он резко повернулся и отчеканил:
— Я буду с тобой. У Лиды есть муж. Если он вообще муж. Я согласился поработать таксистом. Но не сиделкой.
Настя опустила глаза. Иннокентий вобрал в себя живот, хотя она и не смотрела на его ремень.
— Я завтра не смогу.
— С собакой погулять не сможешь? — спросил он с нервным смешком.
Чья тут вина: его лично, ее мамочки или общества? Почему Настя лишь о сексе с ним думает? Или ей это тоже нужно? Хочется и именно с ним? Пусть ответ будет — именно с ним.
— С собакой смогу.
Она подняла глаза, почувствовав макушкой его напряженный взгляд.
— А ничего другого я и не прошу.
Он сильнее сжал руль и нажал на газ. Вперед — через ночь в новый день. И плевать, что он принесет. Главное, чтобы в нем была Настя. И не было ее страха.
10 "Какой же он Иннокентий?!"
Высадив Настю у парадной, Иннокентий не включил музыку. Хотелось тишины, но она оказалась недолгой. Вакуум автомобильного салона прорвал звонок — от Лиды.
— Ты почему не сказал, что Настя твоя девушка? — напустилась она на брата вместо приветствия. — Морочил мне голову какой-то Моникой. Где твоя совесть?
Он знал, где его совесть. Сейчас она была перетянута ремнем и зажата ширинкой. Другая его пока не особо интересовала.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
— Честность за честность, сестренка, — сказал он не особо зло, а скорее, чтобы Лида остыла, спустила пар.
— Она серьезно рисует?
— Угу.
— Я хочу от нее комнату для Тимофея. Можно?
— Мы подумаем.
— Она сейчас с тобой? — после заминки спросила Лида. Даже немного с опаской.
