Читаем без скачивания Дом слепых - Марина Ахмедова

– Когда я повернусь к тебе спиной, обернись, махни мне рукой на прощание и пожелай чего-то хорошего, но так, чтобы я не услышал, – попросил Иса.

День подошел к концу, солнце еще не скатилось к горизонту, но небо затянули облака, и в городе стремительно темнело. Лицо Исы казалось бледным изваянием, словно невидимая рука вырезала его из куска темноты, как из бесконечного мрамора. Глаза его были неподвижные, мраморные. Они ничего не выражали, и Люда видела в них лишь отражение пути от руки и до нее. Иса преобразился. Казалось, это не его она встретила сегодня днем на кладбище. Тот человек с рюкзаком за плечами был слаб и по-мышиному сер. Этот силен своей наивностью и верой в биологическую потребность. Ей почти было не видно его ног, их съела тьма, но лицо его и грудь парили в возвышении. Когда Иса повернулся к ней спиной, Люде показалось, что он не идет, а плывет по воздуху. В это время где-то в далеком подвале, куда кислород поступал через узкую щель, рука делила на много частей буханку хлеба. Только шизофреник мог решиться на дорогу туда и обратно. Только в шизофрениках по-прежнему жива биологическая потребность. Но пора возвращаться в подвал…

– Я желаю тебе хорошего, – прошептала Люда.

Что ей готовила ночь?

Люда надавила на дверь и давила, пока та не поддалась.

– Опять кирпичом заложили, – подумала она вслух.

Еще поддала плечом, расширяя проход. В нос ударил запах гнилой капусты, перекисшей земли, мышей и ржавых водопроводных труб. И запах погреба, хотя в этом доме погреба отродясь не было. Ноздри щипнул тонкий дымок, она вдохнула его, выбирая из прочих подвальных запахов, подумала: лепешки жарят. Значит, живы…

Люда прикрыла за собой дверь и снова заложила ее кирпичом. С кирпичом было спокойней. В темноте прошла через два отсека к третьему. Налетела ногой на трубу, торчащую из земли, наступила на кучу мусора, что-то хрустнуло под ее ботинком. Знать бы, что им придется провести в этом подвале столько времени… Но кто мог подумать?

Толчок – мокрая шершавость на щеках. Теплое дыхание из собачьей пасти. Чернуха кружила и прыгала, налетала на Люду справа и слева. Люда тянула руку, чтобы ее погладить, но собака не стояла на месте, совершая вокруг хозяйки бешеный танец.

Не умея удовлетворить свою биологическую потребность, Люда присела на пол. К ней потянулись слепые руки – руки, руки… Их гульканье смешалось с истерикой Чернухи.

Марина стояла в сторонке – сверлила Люду упреком.

– Мы думали, ты уже не вернешься! – сказал Нуник, и Люда засмеялась. – Марина ходила тебя искать.

Люда снова взглянула на Марину. Марина была скелетом.

– Чернуха вернулась сразу после того, как ты ушла, – безразлично сказала она.

«Что ж ты искать меня ходила! – подумала Люда. – Не просила ведь! Будто не для того ходила, чтоб потом меня упрекнуть!»

Марина прочла по ее лицу сказанное без слов и обиженно скрылась в темноте.

– Расскажи, где была?

Валентина взяла Люду за запястья, побежала пальцами вверх – к изгибу руки. Еще выше – к плечам, к груди. Пальцы прислушались к сердцу. Подбородок Валентины напрягся, под скулами образовались две глубокие ямки, и тут только Люда увидела, какая Валентина некрасивая. Словно для того, чтобы заметить, нужно оторваться, взять паузу.

– Много видела, Люда? – спросила она. – Встретила кого-то?

– И видела, и встретила, – нехотя ответила Люда, – рассказ об этом за мной. Сейчас я хочу отдохнуть.

– Мы испекли лепешки. Одиннадцатую – для тебя. Сегодня Уайз обещал закончить свой рассказ.

Люда вошла в отсек, ее встретили знакомые запахи. Опустилась на кровать. Кровать скрипнула. Заверещали щенки. Оторвала кусок лепешки, сунула собаке. Оставшуюся часть поднесла к лицу, вдохнула мучной запах и не поверила в сегодня.

Воображение Эния раздуло Великого Раба до космических размеров. Незрячий Эний еще в интернате любил представлять все в размерах. Например, слыша за дверью голос, усиленный одиночеством коридора, Эний представлял его обладателя раздутым так, что тот не мог уместиться в воображении. Сам себе в этот момент Эний казался размером с палец – он лежал на кровати, мальчик с пальчик, и ждал, когда над ним нависнет что-то необъятное. Но необъятным было только эхо пустого коридора.

Еще Эний не мог поверить, что птица, поющая за окном, – маленькая, во много раз меньше него самого. И если снять с нее перья, останется лишь комок. Эний не мог понять, как в ее крохотных легких рождается такой долгий звук. Звук, который тянется длинной-предлинной лентой, расширяется в диапазоне, проникает в уши одних, из них веревочкой плетется в другие и опутывает все вокруг. Энию казалось, птичье пение лентой опоясывает стоящий неподалеку лес. Поэтому и птица, до тех пор пока она, слабая, не упала в его руки однажды на рассвете, казалось Энию длинной. Но звук оказался масштабнее своего обладателя.

Истинный размер он представлял на ощупь. К примеру, слышал голос человека и мысленно пробегал по нему пальцами – от ног до головы. Чужие лица всегда сравнивал со своим. Долгими незрячими ночами Эний щупал лицо. Глаза под веками – слишком выпуклые. Зачем такие слепому? Прикасался ко лбу, измеряя ширину и высоту. Лоб высокий, но узкий. Над ним кольцами – жесткие волосы.

Однажды ветер принес чужой волос – тонкий и длинный. Эний провел пальцами от одного кончика до другого и попытался представить его обладателя – человека высокого, может быть, великана. Он долго грезил тонковолосыми великанами, пока не узнал, что волосы удлиняет время, и если их не стричь, то и его собственные через десять лет могут дорасти до пояса.

Эний не слышал голоса Великого Раба. Но о нем говорили другие. Гермион – так, словно Великий Раб был необъятным. Он не умещался в воображении Эния.

Гермион отворил деревянную дверь – тяжелую дуговую. Сквозняк взметнул из нее розовую занавеску, которая громко захлопала. Дверь казалась Энию большим глазом, на дне которого – неизведанность. Хлопая, занавеска звала. Рука Гермиона лежала на ручке двери. Эния охватило волнение, лоб вспотел под тугими кольцами волос, пчела жужжала и могла укусить.

Ручка двери манила войти. В хлопанье занавески слышалось: «Великий Раб ждет вас». Эний сделал шаг.

Прохлада комнаты стерла со лба пот. За деревянным столом на высоком деревянном стуле сидел старик. Лицо его покрывали глубокие морщины. Кожа казалась засохшим пергаментом книжных страниц. Старик был похож на старую пожелтевшую книгу, написанную на языке Брайля. Энию тут же захотелось ее прочесть. Он стоял у входа неподвижно, но ему казалось, будто его пальцы бороздят по лицу Великого Раба, измеряя глубину его морщин и длину прожитого им временем.

Великий Раб был мал ростом. Его ноги, одетые в войлочные тапочки, не дотягивали до пола. На самой макушке сидела плоская белая шапочка. Можно было подумать, она приклеена к его длинным седым волосам.

– Входи, Эний, – долгим эхом позвал Великий Раб, и голос его показался Энию знакомым.

Но где он мог его слышать? В мыслях мелькнул рассвет, розовые лучи еще не набравшего силу солнца, трепетный комок на ладони, маленькое сердце, биение проходит через пальцы.

Великий Раб не соответствовал тем масштабам, которые придало ему воображение. Только голос его был необычен – его подхватывало одно эхо, потом другое и третье. Энию даже представилось, что внутри Великого Раба – веретено, на которое намотан бесконечный голос. Оно разматывается и сплетает сеть из длинных невидимых голосов.

Эний уселся на стул – с такой же высокой деревянной спинкой – напротив Великого Раба. Оглянулся. В комнате не было ни Гермиона, ни девяти других.

– Где другие? – спросил он.

– Они в безопасности, – ответил Великий Раб.

– А я?

– Это зависит от тебя.

Эний испугался. Раньше, незрячим, он чувствовал опасность сразу – когда та только подбиралась к нему из далекой дали. Внутреннее чувство говорило ему – вот здесь глубоко, а здесь высоко, вот оно зло, а вот несправедливость – как много ее было в земном интернате. Но теперь чувство молчало. Казалось, все оно перетекло в глаза, а зрение пересилило его. И вот теперь – как скоро это случилось! – до Эния стало доходить: глаза лгут, обманутые сами. Глаза слабы, они видят цвета, они различают свет и тени, но глупо верить в то, что свет есть добро, а тень – зло…

– Когда солнечный жар убивает, тень – благо, – заговорил Великий Раб. – Эний, ты еще мал. Поэтому я буду говорить с тобой простыми словами.

– Все слова простые, – сказал Эний.

Разве он, незрячим, не представлял слова? Разве думал, что они, выходящие изо рта, не имели плотности и формы? Эний хорошо помнил интернатовскую койку, ставшую однообразием его существования. Он лежит на ней, не помнящий ни своего родства, ни направления, откуда пришел (или его привели?). Койка скрипит прессованной древесиной, когда Эний, затекший в одной позе, меняет положение. И скрип тоже имеет форму – спиральную, раздражающую ухо. Эний наклоняется и шарит по полу. Он слишком мал, чтобы понять – звук не имеет плотности. Только стройный ряд звуков, соединившись в слово, может обрести осязаемость.