Старый Фавн тем временем подобрался к распростертому на полу неживому телу, с натужным кряхтением повернул его на спину, припал ухом к груди, наверное, слушал сердце. Потом сказал:
– Можно было успеть. Если сразу… – задумался на миг и, помотав сокрушенно седой головой, возразил самому себе: – Нет, все равно не успел бы. Смотрителя‑то я отключил.
Удивительно, но Тим догадался, о чем это он. И поспешил хотя бы с советом:
– «Колдуна» бы сюда? В этаком доме, да чтоб без «колдуна»? Вдруг поможет?
– Хорошо бы. Но все «сервы» теперь на автономном режиме. Пока найду, в этаком‑то доме, как ты говоришь! Да тут полдня провозиться – пока запущу, пока доведу, пока объясню! Эх, старый я негодяй! И трусливый ко всему прочему! Если бы не тронул я смотрителя… – Серебристый взор его был страшен, словно бы Фавн хотел казнить себя самого тут же, на месте преступления, которое и не он‑то совершил.
– Полно тебе, старый! Моя тут вина, мне и отвечать, – безнадежно ответил ему Тим, упустив из виду, что Фавн ни о чем его не спрашивал и даже не думал упрекать. – Может, позвать кого, если не поздно? И все равно, кого. Пусть бы и с громом, чтобы поразить его в ничтожестве. За подобный‑то грех разве возможно прощение?
– Позвать, говоришь? Это без толку. Еще больше времени займет, а ныне оно дорого. Только вот что, малыш, – Фавн впервые назвал его столь детским и вроде бы уничижительным прозвищем. Но сказано было сочувственно, не свысока, будто отец говорил сыну, которого любил и жалел. – Не твоя тут вина. Моя. Ибо я ведал, что творил. И запомни накрепко: убийство, совершенное для сохранения своей собственной жизни, не наказывается другими людьми. Покарать себя можешь лишь ты сам, и от тебя зависит способ. Если сочтешь нужным, конечно. Но я бы на твоем месте не стал выносить себе слишком суровый приговор.
Убийство. Вот как это называется. Убийство. То, о чем в поселке если и рассказывали, то изредка и страшным шепотом на посиделках по вечерам, когда детей не было поблизости. Предания, далекие настолько, что давно уже сделались легендой. О временах, когда такое происходило, и о громе с небес, поражавшем за сей непередаваемо тяжкий грех. Если один человек нарочно искалечит другого, за это тоже полагался гром, но, наверное, не столь сильный. За убийство нужно бы чего пострашней. Так он думал когда‑то. И вот теперь осмелился на убийство сам. Но странное дело, пусть и готов был признать вину, и пусть поразят его за то немедля иные Радетели, все же Тим не чувствовал себя полным и безоговорочным грешником. Он знал, что совершил самое ужасное и плохое из всего, что есть на свете, но знал и то, что поступил таково не нарочно. И если бы мог выбирать, нипочем не стал бы этого делать. Но в том‑то и заключался подвох, что никакого выбора у Тима и в помине не было. Разве умереть самому. Да только почему это он должен такое над собой позволить? Он ли желал зла первый? Или первый поднял руку на другое человеческое существо? И чем его жизнь хуже жизни Радетеля? Который вовсе не бессмертен, а как оказалось, тоже вполне человек? И даже много хуже. Потому что бесчеловечен и несправедлив. Вот оно! Вот! Несправедлив! А заветы созданы ради справедливости. Выходит, Радетели сами их составляли и сами же их нарушают? Как это‑то может быть? Тим запутался окончательно.
– Малыш, эй, малыш! – откуда‑то снизу позвал его слабый, шепчущий голос Фавна. (И не заметил, как встал он в рост, это надо же! Тим оглядел себя – ничего, ноги держат вроде!) – Бежать тебе надобно! Вот как рассветет, так сразу и очень быстро. Нельзя тут! Мало ли, в любой миг нагрянут, и прости‑прощай! Сгоряча‑то разбирать не станут! Ты пока для них существо из Вольера, с тебя и спрос иной.
– А? Как ты сказал? – Тим не тотчас уразумел адресованные ему слова, бестолково переспрашивал. – Нагрянут, знамо дело. Стало быть, прочие Радетели и нагрянут. Ну пусть. Пусть карают. Только тебя не трогают. Не надо. И мою Анику тоже, – он забормотал еще что‑то, но Фавн его перебил, визгливо и едва ли не оглушительно.
– Да пойми ты, дурья башка! Нельзя тебя карать! Мало того, не за что! – Фавн с надрывом втянул воздух, рот его раскрылся широко, потом сжался в крошечную точку, и прочее он произносил, будто бы плевался в Тима: – Ты теперь и отныне тоже Радетель. Едва инструкция вступила в разговор с тобой, так сразу им и признан был. Не полноценным, конечно, но то обстоятельство наживное.
– Радетель, скажешь тоже! – не поверил он старику ни на капельку, но и лестно ему сделалось вдруг отчего‑то. – Какой же я Радетель, если всего лишь человек?
– И Радетели – люди. Только другие. И ты станешь другой. Как они. Да ведь беда как раз в том и есть, что настоящие Радетели ничего об этом знать не знают. Из‑за меня, грешного. Но пока разберутся, да и захотят ли? Хоть удивляйся, хоть стой, хоть падай, но боятся они тебя. Не столь уж сильно, но достаточно, чтобы вышел тебе от них гром с небес. Тут же, на месте.
Тим слушал и обалдевал помаленьку. Но уверен был – старик говорит ему правду. Чудную, невозможную, однако совершеннейшую правду. Он не лишился здравого рассудка теперь же, в сию секунду, единственно потому, что сознание его, взбудораженное до предела, уже отказывалось принимать в себя новые уровни неестественного изумления и вообще отказывалось реагировать на что бы то ни было. Точно так же, как рев низвергающегося водопада уже не слышен в грохоте сходящей горной лавины, ибо нельзя отличить первое от второго в полной мере. Объяви ему старый Фавн сейчас же, что он, Тим, создатель здешнего мира, он, пожалуй, изумился бы, не более того. Поэтому зацепился за последние слова:
– С чего бы им меня бояться? – нарочно небрежно спросил он, как бы и не веря. – Будто у меня полная сума с молниями и пеплом, – Тим кивнул на свою сумку, валявшуюся неподалеку и в суровой драке позабытую. – Чем я грозить‑то могу?
– Не ты, дурачок, а Вольер, – усмехнулся Фавн, но как‑то недобро. – Потому и говорю. Бежать тебе надо. И поскорее. Вот как только подходящее транспортное средство сыщем.
– Чего сыщем? Какое средство? – недопонял Тим. Но и спохватился: – Что же это? Спасаться мне одному? Как же! Не брошу я тебя! И мою Анику тем более! – он осмелился, наконец, взять девушку за руку. Пальцы ее, холодные и влажные, нервно дрожали, но она не противилась, словно бы прикосновение Тима успокаивало ее.
– С ума сошел. Вместе с Аникой твоей вас обоих враз найдут. Уж больно вы будете на виду. Да и не переживет она нового странствия – сам погляди! – принялся вразумлять его Фавн. – И мне с тобой нельзя. Кто‑то должен отвлечь их на первых порах. Головы задурить, чтоб не рубили сплеча.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
