Читаем без скачивания Лунный нетопырь - Ольга Ларионова

— Гляжу я на тебя, добрый молодец, и с каженным днем лик у тебя все темнится да хмурится… С чего бы? Не по девице ль зазнобушке сохнешь?

Пы испуганно потер щеку, потом другую.

— Как сменюсь — умоюсь…

На лице Панины не дрогнула ни одна морщинка.

— На душе у тебя темень, а что на лике, так это только ейное отражение. Подмога тебе надобна, хоть ты ее и не просишь.

— Дык не мне…

— Знаю, знаю, батюшкой ты озабочен. Вот и преломи свою гордыню, поклонись княжне в ножки белые, пусть она королевского лекаря к тебе в замок высвистает. Ей-то это не в труд.

— Лекарь уже глядел, да без толку.

— А может, я гляну? Я ведь скольких воинов на ноги поставила. Попроси княжну, пусть велит мне на пару с тобой в гнездо твое родимое слетать. Может, и сгожусь я, хоть и боязно мне в твоей фортеции-то будет.

Пы разинул рот, медленно соображая, не стоит ли ему оскорбиться. Наконец выдавил:

— В батюшкином замке ни единому гостю обиды не было… Да и кто посмеет — весь Джаспер знает, что мечи наши неодолимые. На том стоим.

Паянна подобрала ноги, обтянула колени юбкой:

— Не про то я. Не люда человечьего опасуюсь. А в том беда, что анделисы ваши, коих вы крэгами кличете, поквитаться могут за покойного властителя свово. Им ведь не ведомо, кто тут ихнего наивершего ухайдокал да в солнцежарище закинул; небось, кажного, кто с королевиной дочкой знается, мнят в том повинным. Так-то.

Она зыркнула черным глазом — дошло ли до туповатого слушателя? Судя по отвисшей челюсти, процесс шел медленно. Но верно.

— А что до непобедимости вашей, — она небрежно махнула своей аспидно-черной лапищей, — так это покуда вы при мечах своих. А сгреби любого из вас в охапку да кинь хоть на солнышко наше тихрианское, ласковое — сгорите ж за милу душу. И весь сказ.

Она поднялась, с усилием оттолкнувшись обеими руками от порога, и пошла прочь с видом человека, посеявшего нечто доброе и вечное.

А «мощь и сила» дружины Асмура так и остался сидеть с глубокомысленно полуоткрытым ртом и недочищенным мечом на коленях. Было ясно, что смысл сказанного дойдет до него ох как нескоро.

Но слова запомнятся.

И только мона Сэниа, в очередной раз окунувшаяся в неосязаемую облачную белизну, вместо чуть клейковатой влажной прохлады ощутила вдруг цепенящий холод, словно негаданно залетела в льдистую зимнюю тучу.

Она сложила руки над головой и вытянулась столбиком, чтобы как можно скорее пройти сквозь эту облачную стынь, но тут снова засияло солнце, и в невообразимой дали под ногами означился зеленый остров, ленивой ящерицей покоящийся на недвижной воде. Никогда она еще не рисковала забираться так высоко, отсюда и холод. Пожалуй, пока долетишь до земли, совершенно оледенеешь…

А почему — именно до этой земли? Ведь если здесь — день, то ведь где-то, в необозримой дали можно так просто на несколько мгновений окунуться в жаркую ночь, где неправдоподобная луна заливает ослепительным зеркальным светом столпообразные горы, и фосфорическое мерцание нижней листвы, укрытой кольчужной сеткой верхнего защитного покрова, кружевными разводами означают ущелья и раскидистые купины, поросшие живительной зеленью, подозрительно пышной для такой засушливой планеты…

Действительно, почему же — нет? Ведь никто даже не заметит. Только обогреться, закутавшись в черную вату никому здесь не ведомой ночи и даже не приближаясь к уже знакомому и такому падкому на контакты подлесью. В конце концов, на то ее королевская воля!

До земли было еще далеко, когда она позволила себе этот мимолетный каприз…

Так безошибочно угаданная ею невестийская ночь приняла ее в свои бестелесные ладони, но теперь свободное падение было ощущаемо как полет навстречу жаркому ветру, упругому и даже немножечко шершавому, напоенному запахом переспелого персика. Неведомая мглистая земля, расчерченная лунными тенями, беззвучно летела навстречу, притягательная, как любая тайна. Еще минуточку, еще один взгляд вон на ту заброшенную купину, расстилавшуюся под ногами, точно темно-бурая медвежья шкура, и на дальние контуры загадочного Сумеречного Замка, огражденного цепью иссиня-черных остроконечных шпилей, застывших в поминальном поклоне, которые издалека чудятся свернутыми траурными знаменами, по сравнению с которыми ночное небо кажется всего лишь бледными призраком темноты.

Не затягивая столь любезный ее сердцу, но отнюдь не безопасный в чужой полночи и над незнакомой землей свободный полет, она приглядела себе ровный серебрящийся уступ у подножия столбовых ворот, и в следующий миг уже стояла на нем, досадуя, что не догадалась прилететь сюда босиком: камень, с высоты кажущийся таким прохладным, пахнул на нее накопленным за день жаром, к которому примешивался пьянящий дух невидимых в тени растений. Платье и волосы, сохранявшие ледяную влагу джасперянских облаков, высохли мгновенно; губы свело жесткой корочкой. Она протянула руки, чтобы поймать проскальзывающий меж каменными столбами прохладный вихрящийся сквознячок…

— Прячься!

Негромкая отрывистая команда была так неожиданна, что она выполнила ее беспрекословно, повинуясь бессознательно вступившему в действие закону: первый и наиглавнейший долг воина и путешественника — это выжить. Она метнулась в сторону и откатилась в тень, вжавшись в неглубокую расщелину между камнями. Тот, кто отдал этот внезапный, но очевидно необходимый приказ, был совсем рядом, и если бы она не слышала его голоса, то сейчас приняла бы его за старую сгорбленную женщину, притаившуюся среди камней; длинные вьющиеся волосы совершенно скрывали лицо, обращенное к заброшенной купине.

— Гляди. Разве не видишь?.. — снова прозвучал сдержанный, но, несомненно, мужской (и, кстати, совсем не старческий) голос.

Она подалась вперед, не высовываясь, впрочем, из тени и пока не зная, что именно следует углядеть; но вот там, в прорези между двумя утесами, ясно очертилась аспидная тень громадного крыла; она нервно взметнулась над оливковым мерцанием подлиственной зелени и, разворачиваясь парусом, нацелилась на каменные ворота, точно пытаясь уловить доносящийся оттуда ветерок… или голоса?

Мона Сэниа торопливо кивнула, дивясь мгновенному исчезновению неразлучной своей строптивости.

— Замри. И не шевелись. Она почесала кончик носа:

— А говорить можно? — Ее голос прозвучал хрипловато: видно, треснула корочка на губах, потому что от горла и до колен проскользнула иголочка незнакомой боли.

— Шепотом. И самое необходимое. — Похоже, он пытался рассмотреть ее в темноте. — Нездешняя. Откуда?

— Издалека. Очень, — невольно переняв его лаконичность, она скупо отмеряла жгучие движения губ.

— Вовремя… Уходим. Из тени — ни-ни.

Что именно было вовремя, она не очень-то поняла, но ее спутник уже с завидной ловкостью скользил вниз по уступам, переходящим в пологую дорогу, ведущую к уже знакомому подлесью, где властвовал многомудрый карла, похожий на вырезанного из дерева истукана. Путь им пересекла хорошо утоптанная тропа, и горбатый (теперь это было уже очевидно) незнакомец остановился.

— Подождем, — проговорил он, по-прежнему приглушая голос. — Древнехранище объявило сбор для однолунных окрестностей, но все-таки может прибыть молодежь и из отдаленных подлесий. Заплутаются, как ты, и двинут навстречу Нетопырю. Предупредить надо.

— Древне… как?

Волнистая грива всколыхнулась, и теперь моне Сэниа на миг приоткрылось скорбное узкое лицо, в котором все черты как-то безнадежно устремлялись книзу — и разрез глаз, и уголки губ, и даже кончик носа. Можно сказать, король глубокого уныния. Но в его голосе проскользнула беззлобная усмешка:

— Скопидомщина. Это подлесье чаще всего именуют именно так… Ну да иначе под этим небом и не проживешь. Я им не судья.

Непонятная отстраненность прозвучала в его словах — должно быть, непроизвольно; но задавать вопросы было уже некогда: отведенная себе минуточка жаркой ночи давным-давно пролетела. Однако исчезать прямо на глазах непрошеного свидетеля тоже было ни к чему.

— Ну, я пойду, — проговорила она, неопределенно махнув рукой.

— Одна? Без провожатых не пущу, — неожиданно властно проговорил незнакомец. — Вон, на зыбучие пески нацелилась. Пропадешь.

— Тебе-то что?

Зыбкая завеса длинных волос, которые постоянно шевелились, точно были живыми, приоткрыла брови, сложившиеся презрительными уголками:

— Бесчувственная. Вот ты, оказывается, какая.

Ей стало стыдно — эмоция, в экстремальной ситуации излишняя. И оправдаться хочется, и нельзя неосторожным словом выдать свое истинное происхождение.

— Ты не так меня понял: я только хотела сказать, что опасаться за меня не стоит. Я здесь ничего и никого не боюсь.

Действительно, боль уже прошла, и к ней вернулась прежняя самоуверенность.

— Никого? И Полуночного Дьявола? О, луны поднебесья, да ты еще совсем несмышленая!