Читаем без скачивания Доля ангелов - А. Веста

— Так вы в Беловодье собрались? Тогда сомненья нам враги! — подбодрил нас Никита. — Будет вам коловрат! Полярную карту Меркатора видели? Фломандец этот ее у арабов переписал, а те — у древнего народа, что на полюсе жил. Там Антарктида безо льда представлена, как бы для обозрения сверху. Так она тоже в виде креста-коловрата завернута. Окраинные острова и береговая линия цепом закручиваются. Только погибла та северная Атлантида, вроде как ядерная зима ее накрыла. Ну, чего приуныли? «Мертвая голова» нам, и вправду, ни к чему, коловрат роднее. А с чего поход начинается? Любой поход, робята, начинают с прокладки маршрута. Ну-ка, Марея, неси карту!

Никита Иванович развернул видавшую виды карту Евразии.

— Так… Смотрим… Если идти с Соловков на Восток, то Уральские горы почти в середине переходить надо. Да и сам Урал Россию напополам делит, на Европу и Азию. Берем циркуль, мерим расстояние от Соловков до середины Уральских гор и равный путь прокладываем в Азию. Угодили почти что в Алтайский кряж, к Белухе подобрались. А теперь смотрите, что получилось!

— Звезда Коловрат, — воскликнула Маша, — а в центре Аркаим!

— Верно, дочка! Великая Цепь Силы, что идет через всю Русь и дальше до края Индийского океана. У нее три замка: один в Соловках, другой на Урале, а третий в Тибете. Горы Уральские крестом на этот путь ложатся, и края у того креста закручиваются вправо.

— Расскажи им о белом старике, не томи Абрашечка, пошто люди в таку даль забрались-то! — встряла в разговор Марея.

Старики разговаривали с нами и меж собой как бы на разных языках, он — на практически чистом литературном, она — окая и расцвечивая речь яркими образами, как сказительница на фольклорном фестивале, однако все мы отлично понимали друг друга и не испытывали желания подстраиваться под собеседника.

— Много я из-за того старика натерпелся, но дело уже прошлое. Я же сначала рапорт написал, да меня сразу и отправили подальше от тех мест.

Но всякую историю надо издали начинать. Сразу после войны был я приписан к авиационному отряду особого назначения. Дислоцировались мы в западной части Монголии. Там и сейчас много аэродромов осталось. Я на двухместном СУ-2 летал. Был такой легкий бомбардировщик-разведчик, по нынешней терминологии — боевой многоцелевой — всю войну пропахал и нам достался. За спиной — стрелок, броня кой-какая, стекла кабины огромадные, как витрины, в общем, надежность и порядок. В маршрутных листах задание значилось, как облет границы. Прямо под нами — западные отроги Куньлуня, Гималаев, граница Индии, Китая, Непала, в общем, Тибет. Места красивые, но человеку чуждые…

В сорок девятом, аккурат в этом году революция в Китае закончилась, случилось нам аварийно приземлиться на небольшом плато. Такая площадка ровная, за ней обрыв неимоверный — и как только мы туда не съехали, не понимаю. Вдвоем со штурманом развернули мы машину и взялись чинить.

Метель метет, облака на вершинах гор сидят, как шапки. В такую погоду искать нас не будут. А на высокогорье мороз всегда злее, щеки обдирает, малицу снять не дает. В аварийном багаже отыскали палатку, кое-как из нее тент от ветра соорудили и полезли в мотор. А в горах темнеет почти сразу. Чуем, если к ночи костра не разожжем, окочуримся. И тут видим… заметь, оба сразу его увидали… Это чтобы не было вопросов про галлюцинации… Прямо от края плато идет к нам старичок ростику небольшого, вроде священника, в белой ряске и босиком. Бороденки у него почти нет, такая она реденькая. В руках — посошок, вроде пестрой змейки излажен. А идет он поверх земли и по расщелинам, там, где снега намело, следов не оставляет.

А в голове моей голос звенит, слабый такой, дребезжащий: «Не бойся — не погибнешь. Жизнь человечья под сенью смерти — что насмешка. Верь — и будешь жив…»

Подошел старичок, поздоровался, вроде как «будьте здоровы» сказал. Человека этого трудно по-нынешнему описать, вроде Странник по всем чудным местам Земли. Подошел, полог наш двумя пальцами перекрестил.

— Всяк дом свят! — говорит.

Мы мнемся, не знаем, чего ответить…

— Откуда ты, дедушка?

— Никола я, из Китежа ходок.

Мы стоим, смотрим на него, словно поверить боимся. А он такими детскими глазами в душу смотрит, словно страницы переворачивает.

— А далеко твой Китеж?

— Он вроде рядом, а идти до него далеко.

— Настоящий город? — спрашивает мой товарищ, а сам мне подмигивает: врет дедка. Здесь в радиусе ста километров не только города, и селенья-то нет.

— Настоящий. Только тот Китеж-град с земли не узреть. Погружен он в сердце человеческое, и быть так до грани времен. Тогда в силе и славе всплывет Китеж-град и возвестит Новый век…

Я уже смекнул, что старичок о незримом граде Шамбале толкует. Много мы легенд об этом слышали и разговоров от людей, что будто бы дозорных Шамбалы в горах встречали, миражи всякие видели.

— А ты про войну-то слыхал? — спрашивает мой товарищ, как есть Фома Неверящий.

— Не токмо слыхал, я на той войне бился с полками демонскими.

— Бравый ты вояка… А люди здесь есть? — не унимается товарищ мой.

— Есть люди… А есть и иные: человеки. Человек — есть свет Господень, а «люди» — букова.

— Загадками, стало быть, говоришь, отец. А дорогу в селение указать сумеешь?

— Чего ж не указать? Я сам-то ее долго искал. Вот как вы у всех выспрашивал и шесть великих печатей на пути к тому граду открыл. Осталась последняя — седьмая… Вышел я к обители, что замком на пути к Божьему граду стоит. Настоятель вышел ко мне. «Семь ден, — говорит, — простоишь очи не смыкая, ни пития, ни еды не вкушая, тогда и откроется седьмая печать». И вот на семой день гладышек меня стал домаривать. Только глад тот был не плотский: духовное алкание, тут и пала седьмая печать.

— А как же попасть туда, отец?

— Путь к Солнцеву Селенью бежит с Соловков на Тибет по великой Златой Цепи, а правит в том светлом граде Белый Клобук. Вот вам от него гостинец: хлеб с письменами. Хлеб для тела, письмена для души.

Вынул старец из-за пазухи два хлебца и подает нам с поклоном, и вроде как молитву творит:

— «Свете Тихий делил себя между учениками на двенадцать частей, на двенадцать месяцев солнечных от убывания до воскресения. Приидите и ядите…»

А хлеб теплый, словно только что из печи. Вкусом — ржаной, деревенский, даже солью чуть присыпан, и славянские буквицы впечатаны по краю: «Да любите друг друга!». Поели мы хлеба и сразу согрелись, сердце, как мотор, забухало.

— Отец, нам бы костерок развести… Может, дерево какое поблизости есть или хворост? — спрашивает товарищ.

— За мной идите, покажу.

Вот идем мы за стариком, уже и плато кончается, метель метет, с гор тьма ползет, и вдруг видим, там, где только что старик стоял — дерево сухое, дуплистое, сучья корявые ветер обломал, а у комля змея свернулась, вроде спит. Мы змею трогать не стали, а с дерева на радостях веток нарубили. Немного жутко было, словно руки кому сечем. До утра костер жгли, на рассвете мотор починили. Рацию так и не исправили, но через сутки на свой аэродром вернулись.

Стал я интересоваться всякими легендами, чтобы старика того для себя объяснить. Узнал от старых людей и такой сказ, что мол, посреди Руси бьют родники силы: семь колыбелей, семь тайных печатей, семь ключей к могуществу. Есть у тех родников свои хранители. Ходят они по Руси с посохами в руках. А посох вроде змеи-скоропеи. В обычном человеке она или дремлет свернувшись, или в пятку жалит, идти не дает. А у хранителя она добру служит. Силу его увеличивает. И то, что раньше вниз тянуло, теперь служит опорой в пути.

— Далеко вы навострились, — словно жалея нас, покачала головой Марея. — Старики, сказывали, что есть на другом краю земли Златые горы Алтайские, а за ними другие — Зималаи. Оттуда прежде голбешники огненные грамотки носили.

— Голбешники?

— Оне… Странники-бегуны. Староверы их особо почитали за их грамотки; письмена с Беловодья. Бегуны в старину у нас зимогорили. Бывало, с Покрова по Вешнего Николу жили по избам, словно прятались, в чулане между печкой и полатями. Само тайно и скрытно место.

— А грамотки? — спросила Маша.

— Грамотки у них были разные. Были кожаные лестовки, лебяжьим пухом вышиты, были на бересте писаны или на шелковом плате. Когда старики повымерли, мы с Никитой по избам «святыньки» собрали, нашли и грамотку берестяную. Уже давно мы ее за иконой бережем.

Марея встала на скамеечку и, перекрестившись, достала из-за образа Николы свернутую в трубку бересту.

Маша развернула грамотку и прочла:

«…Беловодье страна дальняя, светом незаходимым осиянная. Горы там высокие, утесы каменные и зело высоки… Во всем зримая милость явлена, чтобы утишил человек страсти и Богу хвалу воздал… А Уральские становые горы надо переходить у Печь-Горы сквозь Ардын Пещеру на солнечную сторону…»