— Когда ты выезжаешь? — срывающимся тоненьким голосом спросила я.
Он улыбнулся, но на этот раз в его улыбке не было ни иронии, ни теплоты.
— Боюсь, мне придется выехать прямо сейчас.
ПАСХА 1461 ГОДА
Когда утром они проснулись, вокруг стояла тишина. Весь мир, казалось, укрыла волшебная пелена кружащегося снега. Было очень холодно. Мелкий густой снег начался еще на рассвете, и весь день пурга завивала свои пряди вокруг боевых штандартов. Армия Ланкастеров, занявшая близ селения Таутон командную высоту в длинной цепи холмов, откуда идеально просматривались все окрестные поля и возвышенности, внимательно следила за раскинувшейся внизу долиной, где, прячась за вихрем снежных хлопьев, затаилась армия Йорков. Для артиллерийской стрельбы было слишком сыро, а ланкастерских лучников слепила метель, да и тетивы на луках отсырели. Стреляли они почти вслепую, целясь куда-то в белую пелену, скрывавшую подножие холма; время от времени оттуда тоже взлетала туча стрел, но Йоркским стрелкам попасть в цель было куда легче, поскольку они вполне отчетливо видели силуэты вражеских лучников на фоне светло-серого неба.
Казалось, сам Господь позаботился о том, чтобы из-за погоды в это Вербное воскресенье армии сошлись врукопашную. Это было самое жестокое из всех сражений долгой войны; впоследствии поле, на котором оно состоялось, назвали Кровавым лугом. Ряд за рядом падали ланкастерские новобранцы под градом стрел, прежде чем командиры разрешили им пойти в атаку. Тогда, побросав бесполезные луки, они выхватили мечи, топоры и ножи и лавиной ринулись вниз по склону холма навстречу армии, которой управлял восемнадцатилетний мальчишка, возжелавший стать королем и изо всех сил старавшийся удержать своих людей в строю, несмотря на стремительную атаку ланкастерцев, ревевших: «Долой Йорка!», «Долой Уорика!»
Наконец обе армии слились в рукопашной. Два долгих часа, пока снег не покраснел у них под ногами, они гремели и скрежетали оружием, точно плуги, вгрызавшиеся в каменистую землю. Генри Стаффорд, погнавший коня вниз по склону и врезавшийся в самую гущу схватки, почти сразу получил удар клинком в ногу и почувствовал, что конь под ним зашатался. Он успел соскочить с седла, прежде чем конь рухнул на землю, но и сам тут же споткнулся и упал на что-то мягкое — оказалось, на тело умирающего воина, который неотрывно смотрел на него и еле слышно молил о помощи окровавленными губами. Стаффорд рывком поднялся и поспешно отбежал в сторону, низко клонясь, чтобы избежать удара боевым топором, потом заставил себя выпрямиться во весь рост, крепко уперся ногами в землю и выхватил меч.
Ничто — ни турнирная арена, ни яма для петушиных боев — не подготовило бы человека к дикой ярости того сражения. Брат и впрямь шел на брата.[18] Ослепленные снегом, утратив разум от жажды крови, наиболее сильные воины кололи кинжалами, били дубинками, пинали ногами и топтали упавших врагов, а те, что послабее, старались вырваться за пределы рукопашной схватки и поскорее умчаться куда глаза глядят, спотыкаясь и падая в тяжелых доспехах. Зачастую закованный в доспехи рыцарь настигал такого дезертира и одним ударом булавы вдребезги разносил ему голову.
Весь день снег кружил над полем брани, точно пух в лавке торговца битой птицей; весь день обе армии атаковали и теснили друг друга, но ни одна из сторон так и не сумела добиться превосходства и, судя по всему, не имела даже надежды на победу. Казалось, люди угодили внутрь какого-то кошмарного сна, полного бессмысленной ненависти. Упавших тут же заменяли людьми из резерва, и те ступали прямо по телам мертвых и раненых, чтобы снова и снова вонзать клинки в тела врагов. Лишь когда стало смеркаться, когда потемнело волшебное марево серо-белых небес и весеннего снега, передовые отряды ланкастерцев начали постепенно сдавать позиции. Это мгновенно вызвало новую ожесточенную атаку противника, и королевскому войску пришлось еще больше отступить; вскоре и на флангах ланкастерцев начали пятиться, почувствовав, что страх перед неуклонно наступающим врагом пересилил ярость.
Вдруг сразу всем стало легче, поскольку люди Йорка тоже как будто ослабили натиск и даже немного замешкались. Пользуясь временным затишьем, Генри Стаффорд немного постоял, опираясь на меч, и обвел глазами поле.
Было хорошо видно, что передний край ланкастерской армии начинает сильно прогибаться, словно ряд косарей в поле, которым надоело махать косой и они решили пораньше отправиться домой.
— Эй! — закричал Стаффорд. — Стойте! Остановитесь! Защитите своего лорда Стаффорда! Защитите своего короля!
Но воины только прибавили ходу и на него даже не оглянулись.
— Коня! — скомандовал он, понимая, что непременно должен догнать и остановить солдат; нужно было прекратить это дезертирство, пока все войско ланкастерцев не обратилось в бегство.
Сунув перепачканный землей меч в ножны, Генри Стаффорд, сильно прихрамывая, бросился туда, где находилась его конница, но на ходу посмотрел вправо, да так и замер, охваченный ужасом.
Армия Йорка не только не начала отступать, но даже не устроила той краткой передышки, которые часто случаются во время сражения. Выйдя из рукопашной, кавалеристы со всех ног помчались к своим коням, да и те, кто прежде дрался в пешем строю, яростно атакуя и валя на землю ланкастерских рыцарей, теперь вступили в бой, сидя в седле, и безжалостно теснили противника. Они одним ударом булавы разбивали врагам голову, направо и налево рубили широкими мечами и наносили смертельные удары копьем в не защищенное доспехами горло. Стаффорд невольно сделал шаг в сторону, споткнулся об умирающего коня, упал на землю ничком и спрятался за тушу животного, поскольку в этот миг прямо над ним просвистела в воздухе головка кистеня. Услышав какое-то испуганное ворчание, он с изумлением узнал свой собственный голос; тут же раздался оглушительный стук подков — это пошла в атаку кавалерия. Кони неслись прямо на него, и он, извиваясь всем телом, точно перепуганный червяк, приник к брюху стонущей лошади. Над ним мелькнули конские копыта; какой-то всадник одним прыжком перемахнул и через павшего коня, и через прильнувшего к нему человека. Стаффорд успел ощутить лишь порыв ветра и невольно вздрогнул, когда в него полетели комья грязи и мокрого снега; забыв о гордости, он еще плотнее прижался к умирающему коню.
Когда грохот первого броска кавалерии несколько стих, сэр Генри осторожно приподнял голову. Рыцари Йорка, точно охотники дичь, гнали ланкастерских рыцарей в тяжелых доспехах вниз, к реке; те, впрочем, неслись быстрее лани к мосту над Кок-Бек, небольшой речушкой, огибавшей поле боя и в данный момент служившей последней надеждой на спасение. Пехота Йорков, поддерживая свою кавалерию радостными кличами, ринулась с фланга, желая нагнать врага, прежде чем тот достигнет моста. Через несколько минут мост оказался забит дерущимися, безжалостно рубящими друг друга людьми; ланкастерцы отчаянно стремились на тот берег, пытаясь пройти прямо по телам убитых и раненых товарищей по оружию, а воины Йорка теснили их и наносили удары в спину. Мост трещал и качался под напором множества сражавшихся воинов; лошади, понукаемые седоками, сталкивали людей за перила в ледяную воду, а многих просто затаптывали копытами. Пехотинцы, видя наступающих рыцарей с огромными обоюдоострыми мечами, которыми те размахивали, точно косами, видя, как боевые кони этих рыцарей встают на дыбы и топчут железными подковами людей, стали сами прыгать в реку, где еще барахтались те, кого прежде туда столкнули. Кто-то прямо в воде пытался освободиться от тяжелых доспехов, кто-то пробирался к берегу, опираясь о головы и плечи соседей и топя их в реке, вода в которой покраснела от крови.
