Читаем без скачивания Пират (сборник) - Лев Брандт

Любой услышанный мотив Самсон запоминал мгновенно. Свистел он замечательно. Свистом ему удавалось передавать тончайшие оттенки мелодии.

Как-то раз в городском саду Самсон насвистывал Кате только что услышанную им песню. Вокруг них собралось несколько слушателей. Катя начала тормошить его за рукав, но мальчик свистел и ничего не замечал. Когда он кончил, дети уже были окружены плотным кольцом любопытных. Самсон смутился, покраснел и начал пятиться назад. В это время кто-то бросил к его ногам медную монету. За первой полетело еще несколько медяков и один беленький гривенник.

Дети, недоумевая, переглянулись, потом девочка, сообразив, быстро подобрала деньги.

С этого дня началась их карьера. У Кати оказался звонкий и чистый голос, и в несколько дней дети разучили десяток хоровых песен и начали бойко исполнять их на улицах.

Прохожие, случайные слушатели, охотно наделяли исполнителей медяками.

Артисты скоро заметили, что в городе особым успехом пользуются песни про храбрых русских солдат и офицеров. Таких песен появилось в то время очень много, и дети выучили их наизусть.

Василиса, услыхав, чем занимаются Катя и Самсон, грозилась избить их, выгнать из дому, запереть на замок, но скоро вынуждена была уступить. Дети за один день приносили домой больше, чем она зарабатывала в неделю. Особым успехом пользовалась ходовая песня «Трансвааль».

Самим артистам эта песня была понятней и ближе других песен, и они исполняли ее чаще и охотней.

Однажды подвыпивший купец, услышав их на улице, умилился, наделил каждого золотой пятеркой, потом усадил на извозчика, долго катал по городу и кончил тем, что завез в лучший ресторан и заставил петь с эстрады.

Дети исполнили весь свой репертуар по нескольку раз, вернулись домой поздно и принесли встревоженной Василисе столько денег, что та долго отказывалась верить, что деньги не краденые.

С этого дня дети начали быстро завоевывать известность. После выступлений в лучшем ресторане владельцы мелких увеселительных заведений наперебой приглашали их к себе. Даже в городской сад, куда прежде можно было прошмыгнуть только через узкую щель в заборе, они теперь ходили с главного входа. Василиса давно перестала наниматься на стирку и сама ежедневно выпроваживала детей на работу.

Больше года продолжалось это благополучие, но потом дела артистов пошли на убыль.

Песни, еще недавно собиравшие толпу слушателей, теперь перестали останавливать прохожих. Даже в самые мелкие рестораны и пивные их больше не пускали. Снова пришлось вспомнить старую дорогу в городской сад.

Часто публика не давала им докончить начатую песню и требовала других, новых песен. Только коронный номер «Трансвааль» еще давал несколько медяков. Новых песен дети не знали. Василиса сердилась, ругала их дармоедами и лодырями, наконец достала старый песенник и сама принялась обучать их. Но и эти песни успеха не имели. Самсон и Катя сунулись даже в Заречье, куда прежде ни разу не ходили. В Заречье эти песни имели еще меньший успех. Взрослые зареченцы, привлеченные мастерским исполнением Самсона, останавливались на минутку, но, вслушавшись в слова песен, сердито плевались и уходили дальше.

Артисты обошли все Заречье, прием был везде один и тот же. Под конец их окружила ватага подростков и с гиком и свистом проводила до самого моста, наказав певцам под угрозой кулачной расправы в Заречье носа не показывать.

Василисе снова пришлось взяться за стирку. В отместку она засадила артистов караулить на чердаке белье от воров и запирала их на целые дни на замок. Дети скучали, сидели без дела и развлекались тем, что повторяли без конца им самим давно надоевший репертуар. Скоро появилось еще одно развлечение. На крышу сторожки часто садились голуби, и дети бросали им хлеб. Постепенно голубей стало прилетать больше. По утрам целые стаи вылетали из купола и опускались на крышу сторожки. По праздникам и воскресеньям Василиса отпускала пленников на волю. Дети ходили по дворам и рынкам и к вечеру приносили, кроме десятка медяков, корзину кусков хлеба и засохшей каши. Из этих запасов в течение недели устраивалось угощение голубям.

Все голуби были дикими и казались с первого взгляда похожими друг на друга, но Катя скоро научилась их различать. Она давно заметила и белого голубя, жившего в куполе церкви. Этот голубь летал выше других, часто кружился один над церковью и падал кубарем вниз.

Самсона голуби занимали меньше. Запертый на замок, он скучал, сидел в углу и, уставившись в одну точку, насвистывал по очереди все известные ему мелодии.

Белый голубь несколько раз в день пролетал над сторожкой, но летал всегда высоко и ни разу не сел на крышу. Катя была уверена, что это тот самый голубь, которого она застала осенью на этом чердаке. Когда он наконец появился на крыше сторожки, девочка боялась шевельнуться, чтобы не испугать долгожданного гостя.

С этого раза голубь начал прилетать каждый день, но и в то время, когда остальные дикие голуби привыкли к девочке и без страха забирались на чердак кормиться, белый домашний голубь держался настороженно и ни разу не рискнул войти внутрь. Если прежде Катя была уверена, что это тот самый голубь, которого она осенью видела на чердаке, то с тех пор, как голубь появился на крыше, эта уверенность сильно поколебалась. Красивый, упитанный, с белоснежным оперением, пышным, длинным хвостом, турман даже отдаленно не напоминал общипанного бесхвостого голубенка.

Катя сделала еще одно, огорчившее ее открытие; этот голубь имел хозяина, на крыле у него торчал кусок тряпочки, завязанный бантом. Но все же он оставался ее любимцем, и в его сторону всегда летели лучшие куски.

Когда девочка привыкла к мысли, что белый турман никогда не станет ручным и не зайдет на чердак, он сам дался ей в руки.

Катя выбросила последнюю порцию дневного пайка, и сытые голуби не спеша выбрались с чердака на волю. Самсон сидел в углу, тихо насвистывал «Трансвааль». Неожиданно белый турман без всякого зова очутился на чердаке и сам подошел к рукам девочки.

Первую минуту Катя не хотела верить глазам, даже Самсон очнулся от забытья и онемел от изумления. Но как только прекратился свист, голубь насторожился и попятился к выходу. Самсон засвистел, и голубь сразу успокоился. Через полчаса он спокойно клевал крошки на коленях у девочки.

Катя не знала обычая голубятников считать каждого пойманного голубя своим и запирать в клетку, но ей было обидно, что на крыле ее любимца завязан бантик из грязного лоскутка. Она выплела из косички розовую ленточку и развязала лоскуток.

Вместе с тряпкой ей на колени упал свернутый в трубочку кусок бумажки.

7

На пустыре, около мастерской Воробушкина, каждый вечер собирались подростки со всего Заречья. Последнее время на двух деревянных скамейках не хватало места.

Дети устраивались на земле, положив кирпичи или дощечки, а самые малые облюбовали нижние сучья старой вербы и облепляли их плотно, как грачи.

Все вместе сидели полукругом, плечо к плечу, голова к голове, и смотрели в центр полукруга, где сидел спиной к стене единственный взрослый среди этой детворы – Воробушкин.

Завтра начиналась очередная многодневная игра в «Камо», а сегодня дети еще раз слушают рассказ Воробушкина о Семене Аршаковиче Петросяне, известном под кличкой Камо. Митька слушает рассеянно: с завтрашнего дня он сам станет Камо – руководителем боевой дружины. Час тому назад его единодушно выбрали в предводители, и от счастья ему трудно спокойно сидеть на месте и слушать знакомый рассказ. Митька старается сосредоточиться и смотрит в лицо рассказчику. Это лицо, вот уже три года, он видит ежедневно. Прежде он считал его уродливым, потом привык и перестал замечать уродство. Но сегодня лицо Воробушкина вдруг показалось ему красивым и почти молодым. Митька не слушает, о чем говорит Воробушкин. Он начинает изучать лицо, словно собирается писать с Воробушкина портрет.

Лицо у Воробушкина сухое, плотно стянутое кожей, разделено на части резкими, глубокими морщинами. Крупный нос, когда-то давно рассеченный надвое, сросся криво, толстый белый рубец захватил, кроме носа, всю левую щеку.

Митька старается найти, что же изменило сейчас это лицо, и не может. Оно совсем такое, как обычно. Только легкий румянец выступил на скулах, да и тот слабо виден под копотью, да глаза… Глаза у Воробушкина большие, слегка выпуклые.

Сегодня они не кажутся строгими и очень сильно блестят. Митька вспоминает, что он уже раз видел такие глаза и такое лицо у своего друга.

Это было в начале весны, когда первый раз прилетел чужой белый турман и кувыркался над голубятней.

Но вот рассказчик потерял слово, откинулся немного назад и прикрыл глаза.

У него длинные, сухие веки, как у птицы.

И голова Воробушкина сразу становится похожей на голову какой-то незнакомой птицы. Переломленный нос изогнулся, как толстый клюв.