– Жить надоело… недоумку!
На памяти немногих каторжников, проведших на рудниках несколько лет (как правило, дольше десяти-двенадцати в медных копях никто не выдерживал) были некоторые строптивцы, осмелившиеся поспорить с Мораддином. Особенно долго помнили одного, тоже, кстати, северянина, по прозвищу Серый Пес, позволившего себе однажды ослушаться приказа Мораддина и сказать ему дерзость. Тогда главный надсмотрщик просто молча развернулся и ушел, но наутро Серый Пес не вышел в забой, а днем один из узников наткнулся на его труп: несчастный был задушен цепью собственных ножных кандалов, а из сломанной шеи, сзади, торчали острые обломки позвонков. И вот теперь новый безумец претендовал на подобную участь…
– А ну-ка встать! – тихо приказал Мораддин.
– Не хочу, – коротко ответил Конан.
– Я настаиваю, – почти ласково проговорил туранец; такая интонация была характерна для опытных и чтящих свое благородное ремесло палачей.
– Наплевать!
– Мне кажется, что ты излишне много говоришь, – вздохнул Мораддин. – Придется тебя наказать, – он даже чуть развел руками, словно сожалея о столь жестоком, но, увы, необходимом и справедливом решении.
Теперь уже все кандальники, слышавшие их разговор, оставили свои занятия, с легким ужасом наблюдая за Конаном, точно за помешанным, собиравшимся выйти в окно вместо двери в полной уверенности, что поступает правильно.
Конан и сам чувствовал, что совершенно не следует пререкаться с этим человеком, но ничего не мог поделать со своей вечной привычкой поддразнивать судьбу. Ну что стоило киммерийцу просто встать и продолжить лениво помахивать иззубренной киркой, делая вид, что честно трудится на благо царя Илдиза?.. Только теперь уже поздно было становиться послушным рабом.
Мораддин спокойно нагнулся и, взявшись правой рукой за цепь, соединяющую наручные кандалы варвара, коротким резким движением рванул вверх. Конан ответил таким же движением, но направленным вниз, и заодно попытался оттолкнуть туранца. Не удалось. Запоздалое сожаление о содеянной глупости пришло к Конану в момент, когда он ударился всей своей тяжестью о неровную стену штольни, противоположную той, у которой сидел. Каторжники стояли, открыв рты, не понимая, как невысокий и кажущийся не особо сильным человечек сумел отшвырнуть эдакого здоровяка, который был тяжелее Мораддина, по меньшей мере, в два раза, и выше на три головы. Ударившись о камень, Конан сильно прикусил язык, и из уголка его рта вытекла тонкая струйка крови. Оттерев ее ладонью, он зверем посмотрел на Мораддина, стоявшего неподалеку, скрестив на груди руки и смотревшего на киммерийца с почти отцовской жалостью.
– Встретился бы ты мне, дохляк, в поле да с мечом, уж я бы поразвлекся… – прохрипел Конан, превозмогая боль в ушибленной спине.
– Я думаю, и тогда бы ты не добился успеха, юноша, – безразлично произнес Мораддин. – Иди работай.
С этими словами надсмотрщик развернулся и неторопливо пошел прочь, оставив киммерийца беситься в глухой ярости. Едва фигура туранца скрылась в темноте коридора, по штольне пронесся единый вздох облегчения, а некоторые старожилы подземелья посмотрели на Конана так, будто он уже был трупом.
* * *
…На медных рудниках в Кезанкийских горах Конан находился почти десять дней, хотя ему казалось, что это время растянулось на год, если не больше. Предшествовали водворению в копи несколько суток, проведенных в подземельях дворца придворного мага – Радбуш, изловив наконец Конана, не пожелал отдавать его пятитысячнику или эмиру, которые тут же снесли бы киммерийцу голову, а предпочел сам дознаться до причин подвигших северянина на безумную авантюру с нападением на дворец Турлей-Хана и похищением новой наложницы. И, безусловно, Радбуш жаждал вызнать у необычного пленника, отчего магический огненный шар сотворенный магом не попал в цель. Конан, быстро уяснив, что откровенная ложь будет немедленно разоблачена, сказал допрашивавшему его чародею правду, по возможности стараясь не говорить лишнего. По словам киммерийца выходило, будто он лишь выполнял просьбу шейха Джагула аль-Баргэми и ничего более. О том, что кинжал обладает волшебными свойствами, он и знать не знал, и вообще во все эти штучки он не верит, а работал исключительно ради денег… Одним словом, Конан довольно успешно разыграл из себя туповатого наемника, однако, обмануть проницательного и дотошного султанапурского мага до конца не удалось, что было даже и хорошо – любопытство, глодавшее Радбуша, сохранило киммерийцу голову. Решив, что в непонятной истории следует подольше покопаться (ощущение, будто Конан что-то не договаривает, не оставляло Радбуша), маг отправил варвара на рудники. И в столице глаза мозолить не будет, и не исчезнет, точно ветер в поле – маг предполагал, что для северного молодца преград не существует, и он способен сбежать откуда угодно. Но ведь рудники прекрасно охраняются, а преодолеть расстояние от копей до ближайшего оазиса без еды и питья – дело невозможное даже для киммерийца.
Конан не представлял себе, что случилось с Мирдани, какова судьба денег, оставшихся у Стейны, и с некоторым сожалением вспоминал свое соглашение с Дагарнусом, который теперь, наверняка, будет искать нового сорвиголову, согласного добыть вожделенный кувшин. О стигийской драгоценности, кстати, киммериец даже не упоминал в разговорах с Радбушем. Последний смотрел на Конана больше с удивлением, чем с неприязнью, а то, что варвар говорил правду, не пытаясь вилять, наверняка убедило Радбуша в его полезности в дальнейшем. Ну, а пока пускай на рудниках посидит да подумает…
Конан и вправду думал, но совсем не о том, о чем хотелось Радбушу. Все мысли киммерийца сосредоточились на побеге. От своих товарищей по несчастью варвар знал, что все известные им попытки покинуть копи оканчивались, как правило, одинаково: сбежавшего ловили и казнили. Или труп его находили в пустыне некоторое время спустя. Естественно, Конан старался придумать что-нибудь поудачнее, нежели подкуп или убийство стражи или поиск заброшенного штрека, ведущего на волю. А чаще всего делалось следующее: каторжники притворялись мертвыми и выбрасывались в специальную шахту, где, как почему-то верили все, находился проход наружу. Все эти способы были заранее обречены на провал. Наиболее выгодным Конану казалось подготовить запас еды и питья на несколько дней, ночью пробраться к одному из старых коридоров, где, как варвар уже успел проведать, был заваленный выход, устранить стражу и оказаться на воле, а там уж – как повезет. Кое-что у киммерийца уже было готово – он припрятал свою миску, сказав, что она разбилась, и, получив вторую, склеил обе хлебом, размоченным в похлебке, выдолбил отверстие на стыке, и слепил, опять же из хлеба, локона собственных волос, а также кусочка ткани затычку. Получилось некое подобие фляги, куда поместился бы запас воды на пару дней. Кроме того, у Конана было припрятано несколько хлебных корок да пара луковиц. Что делать с кандалами, варвар пока не придумал, но, как обычно, рассчитывал на случай, который всегда приходит на помощь в безвыходных ситуациях. Несколько раз киммериец пытался разогнуть толстые кольца цепей, но, то ли силы у него поубавилось от тяжелой работы да скудной пищи, то ли кузнец знал свое дело и постарался на славу.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
