Я зачерпнул ладонями воду и плеснул в лицо. Сна как не бывало. Сразу почувствовал удары сердца. И так радостно стало на душе, что захотелось крикнуть изо всех сил.
Это можно себе позволить: ведь я один. Вокруг ни души. До Никольского — десятки километров.
Я разжег костер. Не хотелось в такое утро сидеть в старой юрташке и возиться с металлической печкой. Пока грелась вода в котелке, доел остатки пойманного вчера кижуча. Потом выпил крепкого, почти черного, чая. Завтрак окончен.
Сегодня мне повезет, и я смогу дописать то, с чем не мог справиться вчера. Достал из рюкзака тетрадь и начал работать.
И пусть море швыряет от злости камешки, пусть удивленно таращит глаза осторожный калан, что притаился в камнях и наблюдает за мной… В это утро и безымянная речка, и любопытные черные бакланы, и цветущая тундра — все вы уже у меня в плену. Все вы окажетесь на страницах моей тетради в синюю клеточку.
Солнце поднялось высоко, в глазах стало рябить. Я наконец спрятал тетрадь. На сегодня хватит. Отправляюсь бродить по берегу.
Часы отлива. Необычно молчаливо Берингово море. На береговой кромке валялись мертвые рыбки величиной с ладонь. Я нагнулся и поднял одну. Это была прилипала, или, как их называют на Командорах, «мяконькая».
Похожа рыбка на бычка, только еще округлей сверху. На светлом брюшке у нее круглая присоска. Захочет — к камню пристанет, и тогда океанская волна не сможет ее оторвать.
Командорские рыбаки рассказывали, что эти рыбешки из-за своей лени во время отлива не уходят с водой, а забиваются под камни. Их с удовольствием ловят и поедают каланы, песцы, сивучи, морские котики.
За какие-нибудь пятнадцать минут я добыл голыми руками целый котелок «мяконьких». Рыбки не бились и не пробовали выскочить из котелка, а покорно ждали своей участи…
Уха получилась отличная. А может, мне показалось? Разве случалось, чтобы еда, приготовленная своими руками на костре, вдали от человеческого жилья, оказалась невкусной?
Вечер ласкал море. Едва слышался крик одинокой чайки.
Костер угасал и затягивался пеплом. Вместе с ним угасала последняя полоска вечерней зари…
Я еще долго следил, как менялось в сумерках море. Оно хмурилось, становилось холодным и чужим, и даже полная луна не могла отразиться в нем.
Я взглянул вверх. Звезды едва просматривались в небе. Есть ли среди них сейчас та самая таинственная Синяя звезда, которой поклонялись жители Берингии много тысяч лет назад?..
Медленно окуная в черную воду огоньки, вдали от берега прошло какое-то судно. Может быть, оттуда был виден угасающий огонек моего костра. Одинокий, крошечный огонек на темном берегу.
Судно вскоре исчезло. Со мной остались море, командорская ночь, а в душе — радость прошедшего дня.
Табу на колесо
Как долго может жить устное слово? Могут ли предания, мифы существовать, передаваться из поколения в поколение 10, 20, 30 тысяч лет?
Мы не знаем еще всех законов существования информации. Законов ее сохранения, распространения, самозащиты, консервации вне человека, в человеке, в любом живом существе.
Каждая клетка всякого организма является своеобразной антенной и накопителем, улавливающими и сохраняющими информацию.
В американском штате Колорадо, неподалеку от города Форт-Коллинс, мне довелось услышать от местных индейцев одну древнюю историю.
Много тысяч лет назад их предки шли на восход солнца к новым землям. Наконец нашли то, к чему стремились. Но благодатная земля уже была занята очень могущественным племенем, которое поклонялось Синей звезде. И оружием их были звук, свет и колесо. Как действовало и выглядело такое оружие, в легенде не сообщалось.
Поклонники Синей звезды сказали пришельцам: «Наша земля не прокормит всех. Но мы вас не убьем, а отпустим с миром дальше на восход солнца. Только за это на все времена запрещаем вам пользоваться колесом. Забудьте, что видели его у нас. И никогда не вспоминайте и не разрешайте новым поколениям его изготавливать…»
Пришельцы отправились с миром дальше на восход солнца. С собой из вещей взяли только то, что могли унести в руках и на плечах, поскольку не было у них колесной техники. Большая часть их добра осталась у поклонников Синей звезды…
Так объяснили мне индейцы из Колорадо, почему у аборигенов Америки, добившихся немалых успехов в математике, медицине, астрономии, архитектуре, агрономии, не было колеса.
Даже в самое благодатное для них время года — в июле и августе — песцы не отличаются скромностью. А в начале мая, когда только начинает сходить снег и худо с пропитанием, они особенно наглеют. В поисках еды настырные, изголодавшиеся зверьки часто совершают воровские набеги даже в село Никольское. И страх перед людьми и свирепыми собаками не останавливает их.
Однажды ночью пробрался песец в село. Решил отыскать что-нибудь съестное среди мусорной кучи. Вдруг видит: старый валенок.
Может, с голода ему что-то померещилось, а может, любопытство разобрало: полез он в брошенную обувку. Залезть-то песец сумел в валенок, а вот назад выбраться не получается. Испугался зверек, стал что есть мочи дергаться и хвостом вертеть, но так и не смог освободиться. Накрепко застрял.
Утром проходили мимо люди и ахнули от изумления. Рядом с мусорной кучей старый валенок сам собой дергается, будто в пляс хочет пуститься. Сказка, да и только!
А когда подошли поближе, увидели: из валенка хвост песца торчит, и догадались, в чем дело.
Хоть и вороватый зверек, а все же стало жалко, раз в беду попал. Вытащили его и отпустили на волю.
Хандра
Иваныч все не возвращался из тундры к юрташке. У меня появилось подозрение, что его рассказы о людях Синей звезды, о стене древнего народа на дне моря — сплошная выдумка.
Может, от этого испортилось настроение. Все вокруг казалось не таким, как вчера. Прошли восторг и очарованность. Да и откуда им взяться?..
Море — холодная тупость. Скалы — серая бессмыслица. Любопытные песцы — ободранные пожиратели падали.
Ничего не хотелось делать.
Хандра…
Я долго бродил по берегу, а потом уселся на камень. Достал тетрадь, но не смог написать и строчки.
Берингово море, каланы, чайки, безымянная речка, тундра и сопки — все вы остались на свободе. Вы не уместились в клеточки моей тетрадки. Я не сумел превратить вас в холодные символы на бумаге.
Солнце угасало за синими складками сопок. Быстро темнело. Плоское облачко догорало вдали последним закатным светом. Но вот и оно померкло.
Погрустнел, пригорюнился вечер и ионик головой уснувшего старика.
Тихо колыхалось море. Но в его мирном колыхании и вздохах чувствовалась сила громадного пространства ничем не скованной воды.
Сумерки были полны мудрости уставшей земли и моря. Слышалось только редкое попискивание куликов, словно разбрасывали они по камням звонкие серебристые горошины.
Вскоре все живое умолкло, растворилось в сонной темноте.
Лишь тихо колыхалось море…
А потом оно стало светиться от малейшего прикосновения. Брошенный камешек вспыхивал, коснувшись воды.
Он ушел в глубину большой искрой, а за ним потянулся сияющий след. Еще миг — и сияние угасло во мраке ночной тайны моря.
А потом я долго вглядывался в небо.
А есть ли на самом деле эта Синяя звезда — хранительница и покровительница тайн древнего народа?..
Почему вдруг возникло сомнение?
Хандра…
Ночью опять не спалось. Я видел, как набежал на берег короткий ливень. Слышал, как лупили но стеклам тугие капли, как журчала за тонкой дощатой дверью юрташки вода.
Кончился ливень, а я продолжал сидеть, уставившись пустым взглядом в темноту.
Хандра…
Или тоска по дому?
Древняя находка
В первый день нашего знакомства Иваныч показал небольшое каменное изваяние. Это была голова мужчины. Иваныч пояснил, что она сделана из какого-то «мыльного камня». По его словам, несколько подобных изваяний находили на островах Беринга и Медном.
Я внимательно осмотрел старинную вещицу. Удлиненное лицо, большие глаза, широкие брови, орлиный нос, крупные черты напоминали американского индейца. Хотя и было в этих чертах нечто азиатское.
У меня вдруг сразу мелькнула мысль: может, именно так выглядели жители таинственной Земли Синей звезды? — Сколько же лет этому изваянию? — поинтересовался я.
Иваныч только развел руками:
— Кто его знает!.. Может — тысяча, может — и больше…
Специалисты, к которым я обратился впоследствии, тоже не могли определить возраст находки с острова Беринга. Но они были уверены в одном: изваяние сделано более 8 веков назад.
Мое робкое предположение о десятитысячелетнем возрасте не вызвало одобрения у историков. Лишь молчаливое пожимание плечами в ответ и скептическая улыбка: дескать, предполагай, как хочешь, а мы утверждать и поддерживать подобное не будем.
