плачет, а перед им свечка горит. Ямщик взял робёночка и понёс. «Лежит, лягаитця на снежку, а перед им свецька горит». Купец робёночка взял. Привёз купец робёночка и стал ростить вместо сына.
Вырос годов до семнаццети, выучилса грамоты, стал детина хорошой, послухмянной. Марку-купцу случилось ехать к купцу к этому. Приехал, купец его стал чествовать, а детина живёт кучером, на столы подносит. Марку детина поглянулса, стал он спрашивать: «Откуль у тебя такой? Сын але лакей?» Купец рассказал как было. Марку купцу и в серцо ткнуло. Не говорит ничего, а в уме-то думат: «Отдай мне его в принеты, есь у меня дочи». — «Жалко, хорошой детина». Тот одно што просит. Купец испиралса, испиралса, потом оступил. Марк-купец стал гумагу писать в свой дом — сам дальше ладит ехать торговать, — штобы как придёт детина, штобы как-ле его извели — у его соленой завод. «Штобы до моего прибытия его управили». Повезли детину.
Приежжаёт, отдаваёт хозяйки пакет, хозяйка роспечата-ла, прочитала и в посьме написано: «До моего прибытия штобы свадьбу с дочерью доспели и обвенчали». Ну, хозяйка Маркова весёлым пирком да и свадебкой. Живут день, два, быват и неделю живут, Марка-купца всё еще нету. Марк-купец приехал, хозяйка говорит: «Потьте, молоды, стречайте на мост». Марк выходит из повозки и увидел: стоит детина и дочи и кланеютца. Марку серцо ткнуло. Зашол в комнату, жону призвал, на жону сгромел: «Што вы это наделали? Ведь я велел его извести, а вы его обвинчели?» Жона гумагу притащыла. «Ты ведь это писал, штобы обвинчели. Я не виновата». Марк-купец живёт день-ле, два-ле, удумал, пошол на завод — соль у него варят — и сказал роботникам: «Вот ночью придёт к вам человек, дак вы его пихайти в котёл, што бы он вам не говорил». Пришол домой, призывает зетя. «Вот, зетюшко, сходи посмотри на завод, можот они спят». Тот говорит: «Ланно, ланно, схожу». Поужинали с молодкой и нарежаетця идти на завод. «Неси мне обутки, посмотреть на завод, можот, спят». Молодка и говорит: «Давай, легём, есь у него заводов-то, всех не пересмотришь». — «Давай, ложись». Легли спать, а Марку-купцу не спится. Посмотрел чесы, а тот час, в которой он велел походить, прошол уж; и стал нарежатца, походить. Надёрнулса (круто оболокса) и побежал. Приходит на завод, к котлу идёт, подбежали казаки, схватили. Он кричит: «Я Марк-купец, я Марк-купец». — «Нам показано, хоть хто приди». И бросили в котёл, тут он и сварилса. Детине весь живот и досталса.
29
Бывальщина.
Один устьцылём жил в рабониках у пустозёров на Пылемце[13]. Хозяин всё ходил в баню один. Работник и спрашивает:
— Ты пошто ино один ходишь? Возьми меня.
— А ты не забоишся-ле? Ко мне из под полка человек 1 выходит. Ты с ума сойдёшь.
— Нет, я не боюсь, не сойду с ума.
— Ну пойдём.
Роботник пошел, стали мытця, а из-под полка страшной старик и вылез. Роботник им веники роспарил, оба они и мылись, а потом старик скатился под полок.
30
Зырянская вера.
В зырянской деревушке Пушкиной был дом, и стоял он на берегу Печоры. Весной лед на Печоре тронулся, вода прибыла, берег Печоры весь затопило водой, дом оказался кругом в воде, до того, что на дом нанесло и стало напирать льдину. «Когда льдина, — рассказывал мне Петр Родионович, — стала упирать в избу, зырянин змолился Миколе:
— Светитель Микола! Милуй дак милуй, а то я тебя колю!
Льдина-то у него стену и выударила».
6. Ксения Поздеева
Старушка шестидесяти с лишком лет, жена предыдущего сказочника, П. Р. Поздеева. Пела она мне песни, спела два стиха, про Алексея — человека Божия и Егория и Александру и рассказала две сказки и прибакулку. Сказки и ее, и ее мужа могут служить образчиком таких сказок, в которых нет обрядности; сказочники такого рода запоминают содержание сказки, но, отнюдь не помня подлинных старинных выражений и фраз, передают сказки своими словами, так, как Бог на душу положит. Теряя свой первоначальный старинный склад, сказки такого рода сказочников зато служат образцом современной местной речи, со всеми ее особенностями и иногда своеобразным стилем.
31
Никита — городам бывалец, землям проходец
Жил-был Микита городам бывалеч, землям проходеч. Царь нанел его ко короны итти за тридеветь земель, в тридевято царево. Пошол Микита, взял сухарьков. Шол-шол-шол, низко-ле, высоко-ле, близко-ле, далёко-ле, скоро скажитця, долго деитця — стоит дом большой. Зашол в дом, в доме нет никого, порозен стоит. Попил, поел, лёг на печку отдохнуть. Вдруг стукаютця. Забежал кривой старик. «Ах, руськой дух! Здрастуй, Микита городам бывалеч, землям проходеч». — «Здрастуй, дедушко». — «Ну, Микита городам бывалеч, землям проходеч, садись со мной, попируем». Микита отвечает: «Я того и рад». Старичок стол становил, питья-кушанья носил, садились пировать. Сидят, пьют-едят, кушают, розговор ведут. Микита спрашивает: «Давно-ле, дедушко, окривел?» — «А я недавно окривел, лет десяток». — «А я бы тебя вылечил». — «О-хо, да я таких и ищу, лечи». — «А есь-ли у тебя олово?» — «Есь». — «Натаскай в чугун, да в печь поставь». Дедушко сделал так. «Есь-ли ремни у тя? Надо тебя завязать крепко, тогда бельмо сбивать буду». — «Есь, есь, довольно». Притащил старик матугу ремней. «Пойдём в сени, я отведаю, тебя привежу, а ты отведай, сорвётся-ле»... Пошли в сени. Стал Микита старика ко столбу привязывать, кутал, кутал, завил кругом, много раз завил. «Ну-ко, отведай, тенись, мож-ле сорвать». Старик потенулса и сорвал. «Ну ищэ тащи крепче, стану лечить, дак штобы не билса». Опять Микита стал кутать. Кутал, кутал. «Отведай-ко, рвись». Старик не мог боле сорватця. Вынел Микита чугун, подошол и плеснул в здоровой глаз. Старик закричал: «О, вор Микита! О, вор Микита!» Микита запрётался от него в овешник. Старик сорвался и побежал за ним в овешник. Высвистал старик всех овец и Микиту у одного барана под брюхом. И кричит: «Прощай, дедушко!» А старик кричит: «О, вор Микита! О, вор Микита!»
Побежал Микита вперёд. Шол-шол-шол, стоит дом большой. Зашол в дом, девиця онна живёт. Вошол, поздоровался, а та и говорит: «Здраствуй, Микита — городам бывалец, землям проходец. Эк ты моего отца вылечил! От отца-то ушол, от меня не уйдёшь» (старик был дьявол, нечиста сила, нечиста сила и дочи его). Кормит, поит, пируют, столуют. Вот
