Размышления о справедливой войне и убийстве тирана
Все эти события 1942 года позволяют понять выбор Штауффенберга. К счастью, один из его сослуживцев по штабу, майор Бергер, сохранил воспоминания о размышлениях, которыми они обменивались в эти решающие месяцы. Поднимаясь над сутолокой повседневной жизни, эти воспоминания рисуют показательную картину его самых глубоких мотиваций на политико-религиозной основе.
Обстоятельства располагали к откровенным разговорам. Посвятив с утра время для организации того, что можно было сделать, приятели отправлялись на продолжительные прогулки верхом по украинским полям, залитым светом заходящего солнца. Они говорили про воинский долг. В военном училище они познакомились с трудами Клаузевица. И вдохновились ими. Он стал для них как родной отец. Он научил их тому, что «война является продолжением политики другими средствами». Начиная с момента, когда народы взяли в руки оружие под влиянием Французской революции, целью войн стало уничтожение противника ради достижения политических целей. Но ведь эти цели надо было еще перед собой поставить! А к 1942 году Гитлер ставил совсем нереальные цели. Война без остановок, стремление поработить половину Европы, идея о непримиримой вражде между германцами и славянами на фоне музыки Вагнера — все это могло привести только к катастрофе. Если отделить войну от всякой политической логики, она является чистой воды насилием, кормящей самою себя. Штауффенберг помнил выражение Клаузевица: «Серьезное средство для серьезной цели», а также выражение Мольтке: «Любая, даже победоносная война является великим национальным бедствием». Честь шпаги должна быть на службе справедливого дела. Он считал глупой столь любимую нацистами мысль Ницше: «Вовсе не правое дело оправдывает любую войну, а священная война оправдывает любое дело».
В этих размышлениях он пошел еще дальше. Он был уверен в том, что эти действия должны основываться на разуме. Для этого он напомнил Бергеру слова отцов церкви, в частности святого Фомы Аквинского. Пояснив при этом, что недавно перечел отрывки из «Суммы теологии», в которой изложены христианские принципы «праведной войны». Эта война предполагала выполнение нескольких условий: легитимность монарха, принявшего решение о войне, наличие прямого намерения помочь добру и наказать зло, констатация того, что все другие средства для прекращения смут оказались бесполезными, наличие серьезных шансов на успех и гарантии того, что порожденные войной беды не превзойдут по значению зло, с которым предстояло сражаться. Но нацистская Германия была далека от того, чтобы соблюдать эти принципы. По мнению Клауса, традиционного консерватора, гитлеровский режим по определению был нелегитимен. Он появился на еще дымившихся руинах империи и развалинах умиравшей республики и стал лишь «отступлением от идеи демократии». Хотя дело было справедливым в рамках исправления унизительных условий Версальского мира, оно перестало быть таковым, когда рейх восстановился в границах 1914 года. Как и Бисмарк, он полагал, что «Германия была удовлетворена» и что ей следовало бы любой ценой добиваться мира. Расовые бредни фюрера и злоупотребления, к которым они привели, исключали всякое «праведное намерение». Отказ от переговоров с народами Восточной Европы и непринятие какой бы то ни было мысли о прекращении крестового похода против большевизма доказывали, если в этом была какая-то необходимость, что мирные пути решения не были рассмотрены. Наконец, поворот в военных операциях все яснее и яснее показывал, что шансы на военный успех были близки к нулю, а причиненный войной вред намного превосходил возможные людские трагедии. Именно опираясь на эти здравые рассуждения, Штауффенберг старался убедить Бергера в том, что они «ведут несправедливую войну». Тот соглашался, но проявлял сдержанность. Разве они не были связаны присягой на верность фюреру? Разве неподчинение политическому руководству в разгар боев на фронте, опасность подорвать веру воюющих войск не было государственным преступлением, некой формой безответственности офицера тыла?
Но у Клауса на все был готов ответ. И всегда ему помогал святой Фома. Тогда он процитировал слова мудреца об убийстве тирана из книги «О правлении государей»: «…тиран преследует свои интересы, а не интересы своих подданных». Следовательно, при таком режиме правления не было никакого закона в смысле всеобщего и абстрактного понимания общего блага. Не было никакого общественного порядка. Поэтому «не было ничего мятежного в том, чтобы свергнуть подобный режим». Цареубийство стало требованием морали, возмущением совести, честью погон. Смущенный, но не убежденный, Бергер продолжал воздерживаться, хотя этот вопрос часто поднимался в их разговорах.
Они были увлекательными. И позволяли понять духовное развитие Штауффенберга. Он уже больше не был юным романтиком, легко поддающимся на соблазн очарования слова и магии мифов, презиравшим политику. В 1942 году он заставил работать свой ум и свои религиозные убеждения. В протоколах обысков гестапо отметило, что среди его бумаг была обнаружена большая энциклика (послание) Папы Римского Пия XI «Со жгучей озабоченностью», однозначно осуждающая восхваление превосходства рас: «Тот, кто намерен обожествить расу или народ, государство или форму государства […] путем идолопоклоннического культа, искажает порядок вещей». Нацистские полицейские обнаружили также проповеди монсеньора фон Галена, «Мюнстерского льва», который, несмотря на вопли коричневых агитаторов, во всеуслышание осудил политику уничтожения слабоумных и душевнобольных и добился прекращения данной практики, пусть и всего на несколько месяцев.
В 1942 году в душе Клауса крест Голгофы явно сменил прелести свастики. Он был готов действовать, это было потребностью, объединившей в едином порыве веру и разум. И он решил найти себе сообщников для достижения этой цели. В первую очередь среди военачальников.
Констатация бездействия Главного штаба
Начиная с сентября 1942 года Штауффенберг отчаянно старался найти какого-нибудь военачальника, который смог бы положить конец бойне, выразив твердую решимость начать переговоры с противниками, которые были еще очень далеки от победы в этой войне. Если при этом еще и Гитлер будет свергнут, тем лучше. В тот час это еще не было главным. Военные аргументы имели больше шансов быть услышанными. Тогда он взялся за посох паломника. Это было удивительное зрелище. Молодой штабной офицер — майор до декабря 1942 года, затем подполковник — умолял генералов, приглашая их принять участие в восстании или, по меньшей мере, взять в свои руки ведение военных дел. Это становится менее удивительным, если знать его характер, его убежденность в том, что он — избранный, его стремление стать избранником судьбы. Умевший вести себя в любой обстановке, рожденный рядом с властью, носивший кавалерийские бриджи с двумя красными полосами штабного офицера (почти такими же, как лампасы генералов), он всегда вращался на орбите больших звезд. Они не производили на него сильного впечатления. И все же это было свидетельством невероятной смелости.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
