Он на миг прикрыл глаза.
Когда открыл, вокруг были все те же дружелюбные загорелые лица. Смех, тихие разговоры.
Со временем — если его хватит, этого времени — надо будет уговорить страны Мадридского протокола попробовать кардинально иной путь, подумал он. Не резервный семенной фонд, не генетически чистый материал, напротив — сплошь генно-модифицированные формы, бобовые с полным набором незаменимых аминокислот, суперкалорийные грибы, все такое… Чтобы не приходилось резать животных. Разводить лошадей для работы, кур — на яйца, коров — на молоко, при подготовке колонистов — гипноз, психотренинг: убивать нельзя, причинять боль нельзя, уважать чужую жизнь, не разделять разумных и неразумных… Развивать эмпатию, учиться состраданию, поднимать, как это ни дико звучит, другие виды животных до себя, и черт с ней, с биотой, с резервным генофондом, со всеми этими подстраховками, запасами на крайний случай, с жалкими и постыдными видами на то, что, когда мы окончательно загубим свою Землю, уничтожим все, до чего еще не успели дотянуться наши жадные неловкие ручки, когда все вытопчем, развалим и съедим, нам будет куда бежать или, по крайней мере, откуда вывозить, распределять, прививать, подсаживать, переопылять…
Чем черт не шутит, быть может, удастся в конце концов на новой варианте Земли вывести новую варианту Человека Разумного, который будет не только топтать и портить, а любить, сотрудничать, беречь… Новая Коэволюция — разве не великая задача? Возможно, самая великая из тех, что нам по плечу. Ведь не считать же великой задачей уничтожение Гольфстрима, в самом деле…
Тяжелый торжественный «бомммм» где-то там, в освещенных теплым светом глубинах дома, заставил его вздрогнуть.
— А! — сказал собеседник с гордостью. — Это часы. Нет, правда. Настоящие, с боем. Начало двадцатого века, честное слово. Мы завербовались большой семьей и решили — пускай будет одна реликвия на всех, зато большая. Здо́рово, а?
— Часы — это хорошо, — согласился он.
— Такие и на материнке мало у кого имеются!
— Да, верно.
Мягкие синие сумерки стелились над поселением, как переливающееся шелковое полотнище. К запаху свежей древесины примешался запах мокрой зелени — выпала роса. Кто-то прошуршал в кустарнике — наверное, безопасный, раз никто не обратил внимания.
«Боммм» — повторили часы.
А русоволосая девушка сказала:
— Возьмите еще печенья. Пожалуйста.
* * *
Дорожная пыль была чуть прибита росой; чужая трава выбрасывала, стелясь вдоль низеньких оград, острые сизые стрелы, он шел мимо отворенных дверей, мимо домов, где кто-то готовил ужин, стирал на веранде, купал ребенка, плотничал или просто сидел в кресле-качалке, глядя на вечереющее небо. На какой-то момент он словно очутился у дома своего детства, в старом поселке со скрипучими калитками и резными наличниками, чудом уцелевшем в лапах мегаполиса, зацепившемся за край существования, а потом сметенном строительным бумом и безумной, неприличной просто ценой за каждый метр пригодной для жизни земли. Ну да, здесь не растут за оградой цветы, ну и хрен с ним. А может, и правда, заведут они пчел, выпишут семена, и будут из-за каждого штакетника выглядывать веселые мордочки подсолнухов… Если пчелы приживутся, можно будет и фруктовые деревья высаживать… Не может быть, думал он. Неужели? Не может быть…
— Скажи! Скажи!
Он приостановился. Трое мальчиков лет семи обступили белобрысую девочку, то ли помладше, то ли просто миниатюрную. Девочка в домотканом холщовом сарафане мотала головой, ладошка что-то сжимала у горла — крестик?
— Это чтобы ты была умная? Да? Потому что ты дура. Дура ведь?
Лицо девочки жалобно скривилось, мокрые ресницы торчали в стороны, как иголочки.
— Нет, это чтобы ты выросла красивая. Потому что ты уродина.
— Нет, это чтобы она вообще выросла. Она же карлица.
Девочка всхлипнула, по-прежнему придерживая ладошку у горла.
— Парни, — сказал он, выступая из тени штакетника, — у вас совесть есть?
— А мы чего? — Самый высокий мальчик вытер нос рукавом. — А она чего?
— Я уже даже не говорю, что вас трое на одного. Но девочек вообще нельзя обижать, — сказал он сурово, — уже хотя бы потому, что девочка не может дать сдачи.
— А вдруг может? — спросил еще один, круглоголовый и веснушчатый. — Вдруг у нее как раз для этого? Чтобы могла сдачу дать?
— Нет! — тоненько взвизгнула девочка, и слезы полились по щекам особенно густо и быстро, ручейками. — Это для того, чтобы меня любили!
— Так ведь тебя все равно никто не любит. — Самый высокий разглядывал девочку с каким-то даже научным интересом.
Девочка заплакала еще громче, схватилась руками за щеки, словно для того, чтобы удержать слезы, и он увидел наконец, что такое она прятала, — просто камешек на шнурке. Куриный Бог. Когда-то давным-давно они с сестрой тоже любили собирать такие…
По-прежнему прижимая руки к щекам и горько плача, девочка повернулась и побежала вдоль улицы. Она была босая. Похоже, здесь все дети бегают босиком, благословенное место.
— Ее обманули, — задумчиво сказал высокий, глядя ей вслед, — это не для того. Это для чего-то другого. А для чего, она и сама не знает. Ну что, пошли, что ли?
* * *
В затененной комнате с голыми, опять же пахнущими свежим деревом стенами он лег на грубо сколоченную койку и с наслаждением вытянулся. Планшет он пристроил на животе. Глаза уже ощутимо пощипывало, вообще-то хорошо бы поспать, но перед сном он хотел впихнуть в себя как можно больше данных — чтобы во сне было что обрабатывать, над чем трудиться. Самые удачные наития к нему приходили по утрам, в странном состоянии между сном и бодрствованием, когда сознание стягивает и сшивает причудливые ассоциации.
Отчетность по агрикультурам он просмотрел мельком — и так понятно, что посевы дали хорошие всходы, что элитные сорта твердых пшениц и ржи способны не только прокормить колонию, но и вернуться зерном на материнку в качестве отсроченной платы за поставленное через дорогущий портал оборудование, предметы первой необходимости и агротехнику. Что еще важнее — посевы диких зерновых тоже дали хорошие всходы, а это значит, что сейчас, когда центры происхождения культурных растений со всем их потенциальным генетическим разнообразием уничтожены локальными конфликтами или просто недоступны (интересно, почему локальные конфликты чаще всего случаются именно в очагах формообразования, словно сама земля там и впрямь бурлит избыточной силой?), человечество не потеряет их окончательно — пусть не на материнке, но на бесконечном числе вариативных Земель… И старые сорта, вытесненные на материнке генными модификатами, не потеряет тоже. Генным модификатам в колонии хода нет: таково условие игры.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
