Мишиной: гувернантка все-таки покинула экипаж, хоть Кошкин и просил ее пока что этого не делать.
– Елена Андреевна!..
Соболев глядел на нее так, как кролики глядят на удава. Даже голос резко осип. Неужто беспокоится, что гувернантка расскажет о его похождениях брату? Он спохватился:
– Право, как это все не вовремя… но вы не представляете, как я рад вам, Елена Андреевна! Мы столь редко видимся в последние месяцы, что я уж позабыл, какая вы… Позволите проводить вас в гостиную?
Но взгляд Мишиной… Кошкин даже посочувствовал Соболеву, поскольку такой взгляд убивает любого мужчину. Елена Андреевна смотрела на него, как на пустое место. В прямом смысле. Глядя сквозь него, игнорируя прямой его вопрос, она лишь холодно обратился к Кошкину:
– Степан Егорович, мне нужно знать, надолго ли мы здесь? Меня еще ждут дела, насколько вы помните.
– Да-да, мы постараемся закончить, как можно скорее… – стушевался и Кошкин.
Столь же холодно и горделиво Мишина удалилась.
– Хороша девка, черт возьми… – очень негромко, но с пылом сказал ей вслед Соболев. – Но холодная, как снег! Я ни отца, ни брата, так не боялся, как ее боюсь. Если б не Юлия, невестка моя, она б весь дом в ежовых рукавицах держала…
Он столь недвусмысленно пожирал взглядом удаляющуюся гувернантку, что Кошкину пришлось кашлянуть:
– Часто вы навещали этот дом после смерти матери, Николай Васильевич? – спросил Кошкин.
– Что? Ну, бывало… Но надолго никогда не задерживался.
– Однако в погреб вы, вероятно, спускались? – Кошкин кивнул на пару бутылей с вином, которые приятель Соболева позабыл на столике.
– Разве что в винный! В садовницкой не бывал ни разу, если вы об этом. – И вдруг он сделался серьезным, поднял на Кошкина взгляд, который по холодности мог сравняться со взглядом Мишиной. – Всем сердцем надеюсь, что этого… человека повесят как можно скорей. Скажите, вы ведь не для того приехали, чтобы отыскать ему оправдания?
Кошкин даже не сумел возразить, что как раз для этого они и приехали. Снова кашлянул неловко и спросил:
– Мы можем поговорить наедине в спокойном месте?
– Да, разумеется, пройдемте в библиотеку.
Не забыв захватить по дороге бутыль с вином, Соболев двинулся вперед. А Кошкин чуть задержался – тронул Воробьева за плечо:
– Побеседуйте с этой компанией, пока они трезвы, – он кивнул на запертую дверь. – Особенно с приятелем. Мне нужно знать, в каких отношениях наш Николаша с братом, с матерью и с этой гувернанткой, которую он так боится.
Воробьев прежде не допрашивал никого: сведения он привык получать от пробирок и микроскопов, а не от живых людей. Были у Кошкина некоторые опасения, что тот запорет дело. Но все-таки рискнул. Приятеля Соболева он не считал очень уж важным свидетелем, а парню нужно на ком-то тренироваться.
Сам же прибавил шагу и поспешил за Николаем Васильевичем.
* * *
– «Губернаторское», мое любимое! – В маленькой пыльной библиотеке Соболев, не найдя бокалов, щедро разливал вино в два стакана и разглагольствовал. – Яков Бернштейн, мой дед по материнской линии, прославился когда-то этими винами. «Крымское», «Кагор», «Боярское» и его лучшее – «Губернаторское». Весь Симферополь его знал! С низов поднялся, всего сам добился, своим трудом и смекалкой. Вот это я понимаю, человечище был… Матушка говорила, я на деда похож, в их родню пошел. Как он – хоть с самим чертом договориться смею! Угощайтесь, Степан Егорович, я настаиваю! Иначе, не стану отвечать на ваши вопросы!
Он по-мальчишечьи рассмеялся, двигая к Кошкину стакан.
Даже в немытом стекле вино переливалось всеми оттенками рубинового и издавало весьма приятный аромат. Соболев и правда мог разобидеться, откажись Кошкин с ним пособутыльничать. Не под конвоем же его потом на допрос вести? И все же Кошкин шантаж не поддался.
– Побойтесь бога, Николай Васильевич, – тоже разулыбался он, как можно более располагающе. – Едва полдень пробило, а мне работать еще, как-никак. В другой раз – непременно.
– Государева служба – она такая, – все-таки понял его Соболев и, тоже не став пить, пригласил Кошкина сесть. Снова заговорил весьма горячо: – вы не подумайте, я благодарен вам безмерно за работу вашу, что так быстро душегубца сыскали, но… вот жаль мне вас, Степан Егорыч, ей-богу жаль. Я б так не смог! И начальство над вами один другого старше, и перед всеми ними кланяться да выслуживаться нужно. А главное – целыми днями в кабинетах штаны просиживать, бумажки перекладывать… как братец мой. Кому-то такая жизнь по нраву, не спорю, но мне… от одной мысли тошно становится.
– Денис Васильевич хочет, чтобы вы при нем в банке служили?
– Хочет… – горько вздохнул Соболев. – Будто только в его банке люди делом заняты, а все прочие интересы – блажь.
Кошкин кивал понимающе, а Соболев, с сомнением взглянув на него разок-другой, в откровения все же пускаться не стал. Вместо этого снова вскочил на ноги и, активно жестикулируя, указал Кошкину на темнеющий квадрат на пустой стене:
– Вот, полюбуйтесь… прежде здесь француз висел, пастораль какая-то. Матушка живописью увлекалась, а подлец все вынес, подчистую! И куда дел не признается. И шкатулка с украшениями пропала, и даже часы серебряные с каминной полки. Старинные часы, еще у Бернштейнов стояли. Ужасно это все, я, по правде сказать, до сих пор не могу прийти в себя…
Правду он говорил он или нет, Кошкин все не мог сообразить. Импульсивный, нервный, неусидчивый – на осиротевшего сына Николай Васильевич точно не походил. А впрочем, каждый переживает горе по-своему.
– Вы были близки с Аллой Яковлевной? – поинтересовался Кошкин.
– Да, разумеется… – Соболев бросил взгляд на Кошкина и неожиданно отмахнулся, – да кого я обманываю: матушка всегда одного Дениса выделяла. С ним, бывало, часами беседы вела, а стоило мне сюда к ней сунуться – так только жаловалась, что болеет, мол, никого не принимает, да спрашивала, когда уезжать собираюсь. Будто одни хлопоты от меня.
Вот тут младший Соболев не лукавил точно. Любви матери ему явно недоставало – как и его сестре. Пользуясь тем, что Соболев все-таки расчувствовался и пустился в откровения, Кошкин пошел ва-банк:
– Должно быть, для вас ударом стало, когда Алла Яковлевна отписала свое состояние Денису Васильевичу, а не вам?
Кошкин это лишь предполагал, разумеется – после весьма красноречивого рассказа гувернантки Мишиной. И, кажется, угадал. Соболев бросил на него резкий, неожиданно серьезный взгляд и явно сдержал рассеянный вопрос: «Откуда вы знаете?».
Вместо этого снова опустился на стул, тяжко вздохнул и признался:
– Конечно, это стало ударом… еще каким! С ног сбивающим! Я даже разозлился тогда на мать, право слово…
