Читаем без скачивания Новый дом с сиреневыми ставнями - Галина Лифшиц

Они звонили Айрин по телефону, утешали, сочувствовали, жалели, чувствовали взаправдашнее родство.

Потом периодически виделись то в Москве, то где-нибудь в Европе, а то однажды в Иерусалиме. И все бы так и оставалось, скрепленное легкими узами родства. Но сейчас вспомнилась Тане последняя встреча с Айрин в Берлине. Было это совсем недавно, летом. Они втроем сидели на открытой террасе кафе под огромной липой, пили кофе, говорили про их новый дом, который уже совсем готов, остались крошечные детали. Таня звала Айрин приезжать, дышать воздухом, писать свои книги на лоне русской природы.

– Нет, – качнула головой Айрин, многозначительно, как теперь казалось Тане, глядя на Олега. – Я пока не готова. Я все еще мысленно на Садовой-Каретной.

Она вынула заколку из волос, они разлетелись, Айрин откинулась, засмеялась. Обычные ужимки.

Но теперь все виделось в совсем ином свете.

Она была почти уверена, обожжена своей догадкой. Ей хотелось немедленно, прямо посреди ночи позвонить мужу и заорать, что она все знает про Айрин, что нечего делать из нее дуру, что пусть теперь расхлебывают все последствия своей грязной связи.

Хорошо, что она была в чужом доме, а не в отеле. Хорошо, что постеснялась идти искать телефон. Хорошо, что в ее мобильном села батарейка. Вот как много хорошего! Ей просто ничего не оставалось, как снова уснуть и спать до утра, пока не прозвучал Ольгин клич: «Девочки! Доброе утро! Завтрак подан!»

Высоко

Оля, свежая, краснощекая, приветствовала подруг, вышедших на просторную кухню, где был накрыт для них завтрак.

– Кто какой кофе будет? Или какое? Как теперь правильно? – хлопотала Ольга у кофеварки. – Нет, я все равно буду про кофе «он» говорить. Кому это мешало?

– А где Бруно? – спросила Таня, увидев на столе только три прибора. – Неужели уже уехал в такую рань?

– Нет, он на другой половине, занимается с ребятками. Сегодня его день. В университете у него только два дня присутственных. А тут мы чередуемся. Когда он с ними занимается, я книгу свою пишу. И наоборот, если я с детьми, у него свои дела.

– А что за книга? – заинтересовалась Дана.

– Все о них, о наших подопечных. Мы же потихонечку пробуем, как и чему их можно научить. Где границы их возможностей.

– Нашли границы?

– Пока нет. Они очень многому могут научиться. Только не так, как учатся обычные дети. Они невероятно внимательные, послушные и терпеливые. Очень стараются. Но главное с ними не спешить, не давить на них никак. Потихоньку-полегоньку, шажок за шажком. Они очень реагируют на яркие цвета, любят музыку, игры всякие. Удивительно дружелюбные. Вот мы осторожно пробуем, все фиксируем. Книги – это передача опыта. Чтобы другим было легче. Мы тоже много находим у тех, кто занимается такими же детками. Меня еще с юности загадка мучила. Про Рудольфа Штайнера. Знаете Штайнера?

– Антропософ, – кивнула Таня.

– Вот все вцепились в слово, никто не понимает толком, что к чему. Осуждают как еретика. Но меня интересует главное – его дела. Он, конечно, обладал особым даром. Представьте, оставить после себя 350 томов научных трудов! Кто бы такое еще смог? И до сих пор пользуются, находят для себя новое. Но меня давно поразила история, как он в юности еще устроился в семью богатую воспитателем. Там было четыре мальчика. Трем он просто помогал, уроки проверял, а четвертый был полностью на его попечении и воспитании, потому что родился гидроцефалом, учиться не мог, общался с огромным трудом. Шесть лет Штайнер им занимался. И что вы думаете? – В голосе Оли звучало торжество, как будто речь шла о ее собственном достижении.

– Не может быть! – воскликнула Дана, еще не услышав о результате, но уже поняв, что Штайнер совершил огромный прорыв в деле воспитания детей, не умеющих самостоятельно приспособиться к жизни.

– Мальчик полностью излечился! Чудо, да? Окончил гимназию, стал врачом! И получается, каждого можно научить, наставить на путь. Только думать все время надо, как это лучше сделать, хотеть помочь. Просто полностью во все это погрузиться…

– Олька, ты – гений! – сказала Таня. – Ты всех заражаешь энтузиазмом, так и хочется растить, учить, поддерживать.

– Гений! Ха! Вот Штайнер – гений, – вздохнула Ольга.

– Так получается, я сегодня тебе мешаю книгу писать? – встревожилась Таня. – Что ж ты раньше не сказала?

– Никаких проблем! Все под контролем. Через два часа вернемся и засядем за книги. Ты же тоже вроде собиралась тут писать, а? Вот и разойдемся… по палатам.

На завтрак у Оли было все свое: яички, масло, сыр, молоко и даже хлеб.

– Да вы, батенька, кулачок! – проворчала Таня сварливым ленинским тоном, каким принято было рассказывать анекдот про ходока и вождя революции, и вдруг испугалась: – Ой, мне, кажется, есть-то нельзя, я анализы еду сдавать.

– Вообще-то, насколько я знаю, здесь таких мук голодом перед анализами терпеть не заставляют, – успокоила Дана.

– Нет-нет, я лучше потом, через два часа. – Таня хотела полной частоты эксперимента.

– Тогда я тебе все на этом подносике оставлю, Тань, приедем – только кофе сварю. Который «он».

Они все успели. С Даной попрощались до субботы. Она с радостью отозвалась на приглашение Оли вернуться к ней на выходные:

– Собиралась по музеям. Только в моей жизни столько уже музеев было, что сама себя чувствую мумией. Мне сейчас ничего так сильно не хочется, как на гору залезть, сесть на травку и смотреть вокруг. Часами бы смотрела.

– Да, это силы возвращает. Иногда мне кажется, что вычерпалась до дна, что ничего завтра не смогу. Заставляю себя утром идти в гору, быстрым шагом. Иду, задыхаюсь, злюсь, хриплю, как цепной пес. И вдруг – легкость. Второе дыхание. И все легко. Другие силы приходят. Новые совсем, – подтвердила, расставаясь с Даной, Оля.

Странное совпадение! Оля сказала о другой силе. Таню эти слова – «другая сила» – сопровождали с раннего детства. Бабушка Нина все говорила: «Терпи, другая сила придет. Другая сила поможет». Эта вера в семейную «другую силу» досталась Нинке от ее бабки.

Таня знала, что именно сейчас, именно в эти дни должна написать про то, что составляет ее собственные истоки.

Про другую силу, пришедшую на помощь гибнущей Нинкиной семье. И про Тайбелэ, мать Рахили, в честь и в память о которой и получила Таня свое имя.

Она писала. Ей никто не мешал. Забиралась высоко-высоко. Ветер приносил откуда-то слова и воспоминания о том, чего с ней не было, но что она знала и видела.

Другая сила

– Тихо! Тихо! Пусть! Пусть! – подает бабка знаки: палец к губам прикладывает, рукой отмахивается.