По коже пробежали отвратительные мурашки. Что-то было отвратительное в этих правильных мыслях, что-то глубоко порочное, мертвящее, а не спасающее, он не понимал, но шерсть встала на загривке дыбом, из горла вырвалось звериное рычание.
Громыхало упорно тащил к рынку. Там, по его словам, столько всего, что глаза разбегаются. Фарамунд, у которого глаза и так разбегались, уперся.
— Погоди, — попросил он. — Дай понять...
— Да что понимать? Вон на рынке...
— Мне уже достаточно, — оборвал Фарамунд. — Теперь надо переварить. Иначе можно подавиться...
Громыхало вытаращил глаза, но вождь выглядел серьезным, челюсти стиснуты, а глаза смотрят сквозь стены, словно зрят бессмертных богов.
А Фарамунд шел медленно, старался вжиться, понять, посмотреть на мир глазами горожан, будь это римляне или местные франки, что родились в этом городе или пришли на службу.
Со стен города видно, что черные столбы пожаров вдали ширятся. В крепости некоторые, как заметил Фарамунд, влезали на крыши, тревожно перекрикиваются. Он уловил обрывки разговоров, что на этот раз с севера идет вождь варваров, который не знает пощады даже к своим, а захваченных римлян подвергает таким жестоким пыткам, что несчастные сходят с ума гораздо раньше, чем к ним приходит смерть.
Похоже, больше всех сегодня зарабатывали лодочники. С той стороны город упирался в реку, многие из этих, которые больше всего на свете ценят жизнь, спасались бегством.
Фарамунд не поверил глазам, когда прямо на виду у всех в городе начались грабежи. У главного склада перебили охрану из двух престарелых легионеров, выбили двери. Народ радостно растаскивал мешки с зерном, соль, сушеные фрукты, амфоры с маслом. Рядом вспыхнул пожар, но никто не бросился гасить, как поступил бы любой франк, хотя огонь угрожал перекинуться на склад, а потом и на дома.
Наконец на колокольне тревожно зазвучал набат. Горожане, пользуясь слухами о подходе варваров, хватали прямо на улицах сборщика налогов, судью, избивали, кому-то привязали к шее огромный камень и потащили на стену, кто-то заорал, что знает, где живет самый богатый ростовщик...
Громыхало в возбуждении толкнул Фарамунда в бок:
— Смотри, смотри! Сейчас начнется.
— Что?
— Видел куда проскакал легат?
Богато одетый всадник пронесся через площадь к угрюмого вида длинному зданию из тяжелых грубо отесанных глыб. Навстречу выскочил коренастый человек в блестящем медном шлеме и медных латах, но с голыми ногами. Вместо привычных штанов на нем легкомысленно колыхалась юбочка, похожая на детское платьице.
Всадник спрыгнул на землю, он тоже оказался в таком же детском платьице. Фарамунд преисполнился к ним к обоим презрением. Это — римляне?
— Что такое схола?
— Барак, — объяснил Громыхало непонятно. — Ну, казарма, ясно?
— Нет.
— Ну, место, где живут солдаты.
— Солдаты?
— Воины. Легионеры. И не только легионеры. Смотри!
Из каменного здания выбегали вооруженные мужчины. Выбегали быстро, красиво, ни один не толкнул другого, хотя их десятки... уже сотни! Послышался властный крик, легионеры выстроились в считанные секунды. Щиты сомкнулись краями, острые мечи как жала высунулись в щели между щитами. Вся манипула выглядела огромным железными животным.
На глазах изумленного и очарованного Фарамунда встали в четыре ряда, замерли, нечеловечески ровные, красивые такой свирепой мужественной красотой, что у него от волнения затряслись руки, а на глаза едва не навернулись слезы восторга.
Легат вскинул руку, гордый и красивый. Теперь даже дурацкое детское платьице не казалось уродливым. В легате и всем войске была страшная мужская красота. Послышался короткий вскрик, словно грубо гавкнул огромный пес. Ряды дрогнули, качнулись и разом двинулись от схолы, шагая в ногу так дружно, что вся каменная площадь разом вздрагивала и раскачивалась.
Снова короткий вскрик, весь страшный монолит внезапно густо порос длинными копьями. Наконечники показались Фарамунду настолько длинными и широкими, что походили на мечи с непомерно длинными рукоятями.
Он с испугом смотрел на эту шагающую стену. Страшные своим нечеловеческим единством, легионеры двигались как одно существо, Он внезапно ощутил в их выучке те бесчисленные войны, которые тысячи лет вела и неизменно выигрывала империя. Что можно противопоставить такой страшной силе?
Он с ужасом искал... и не находил.
— Ну, как тебе? — спросил Громыхало довольно
— Крас-с-сота...
— То-то, — сказал Громыхало, словно он был легатом этого прекрасного войска. — Ты еще увидишь, как они дерутся!
— Представляю...
— Представлять будешь потом. Это надо видеть.
Манипула двигалась как чудовищный дракон, весь в плотной чешуе щитов и с длинными смертоносными сариссами. Даже не дракон, а гигантская многоножка, чьи кованые сапоги заставляют вздрагивать землю ударами в такт.
Легионеры повернули за угол точно и согласованно, не теряя строя, это выглядело как будто длинная панцирная многоножка двигается легко и свободно.
Народ на площади разразился гневными криками. Навстречу легионерам выбежали молодые парни, на ходу раскручивая над головой пращи. Тяжелые камни вспорхнули над головами, как вспугнутые воробьи. Воздух залопотал подобно порванному парусу. Камни с сухим стуком били в щиты, шлемы, а один легионер, не успев вздернуть щит, опрокинулся навзничь с кровавой кашей на месте лица.
Фарамунд увидел, что дыра на месте легионера тут же затянулась, как затягивается отверстие в ряске от брошенного в пруд камня.
Стена щитов надвигалась, даже не качаясь при каждом шаге. Легионеры шли в ногу, нечеловечески тяжелые, страшные.
Из домов выбегали люди, в руках у кого праща, у кого меч, копье, дротик. Фарамунд изумился, когда ему сунули в руки широкий неуклюжий щит, а совсем дряхлый старик протянул ему короткий меч:
— Покажи им! Покажи!
Громыхало уже был с мечом, таким же точно коротким, похожим на нож для разделки рыбы, злобно и насмешливо кривил губы. Толпа ощетинилась разновеликими копьями, дротиками, прикрывалась щитами. Все, как понял Фарамунд, местные франки, что живут в городе, служат римлянам, платят им подати, но не уходят, как поступили бы настоящие вольные франки, а просто требуют от своих хозяев все больше и больше жратвы, вина, развлечений, свобод...
Ровная стена легионеров надвигалась, кое-где соприкоснулись с толпой, оттеснили. Фарамунд с дрожью в теле смотрел в узкую щель между квадратными щитами и металлическими шлемами. Глаза легионеров смотрели в него холодно и равнодушно, как глаза ящерицы или большой рыбы.
Он выставил щит, круглый, деревянный. Легионер сделал шаг вперед, а с ним и вся стена щитов, Фарамунд ощутил толчок, который отбросил назад с такой неодолимой силой, что едва не опрокинулся на спину: на его щит давила вся стена сцепленных краями щитов легиона!
