Но, как оказалось, подкаст помог.
Неизвестно, когда бы мы узнали о ситуации с Жанной и успели бы вмешаться, не подними пресса эту историю. Так что спасибо, уважаемые журналисты, что перетрясли мое исподнее у всех на глазах. Мне не привыкать — когда судили Кристину[4] и собирались приговорить к смертной казни, мои фотографии не сходили с новостных лент. Мои ужаснейшие фотографии, на которые мне было плевать тогда. Но не плевать сейчас, когда гугл выдает именно их по запросу моей фамилии. Так что тряску трусами я как-нибудь переживу, а вот узнать про Жанну мы могли и слишком поздно. Несмотря на то что мы уже давным-давно — по моим меркам — не женаты, Жанна остается для меня родным человеком, и я хотел бы ей помочь.
Возможно, убийца, тишайше затаившийся в глубокой норе, захочет вылезти наружу и дать о себе знать? Позволит себя немного откопать? Покажет пару чешуек на хвосте? Я объясню, почему я так думаю.
Штат, в котором некий доктор Уильямс выдал рецептурный препарат некоему мистеру Смиту, посещает Павел Отлучный и находит там пузырек, в котором прячет купленный на черном рынке цианид. Могло быть так? Могло. Пусть даже рынок не черный, а самый обычный «Садовод» американского типа с бесконечными прилавками отравы. Вместе с этим пузырьком едет и стеклянная капсула с цианидом в жидкой форме, купленным, скажем, там же, у того же продавца. Этих концов никогда не найти, и правильно судья в приговоре написала: где подсудимый разжился цианидом в двух формах, нам неизвестно, установить невозможно, да и черт с ним. Закрывать рынок сбыта — не наша цель.
Что бы между Павлом и девушками ни происходило, подробностей мы никогда не узнаем, поэтому напишем, что девушки ему отказали. Все три. Если в ситуации участвует мужчина-альфа, то выстрелов у него много, а попаданий не очень — не все девушки соглашаются на заманчивые предложения, особенно если у них есть личная жизнь. И не каждый промах сильно задевает мужское сердечко. Скорее всего, девушки высмеяли Павла, да так сильно, что с каждой из них он даже в одном отеле поселиться не захотел. Чтобы не донимали на завтраке своими насмешливыми взглядами или чтобы не провоцировать себя, тут уж не важно. Все это не требует каких-то дополнительных уточнений, все ровнехонько укладывается в полочки.
И как только следствию намекают, что есть тут у нас один ловелас, да посмотрите, он — константа экипажа, был на всех трех рейсах… его машину обыскивают и «находят» трусики жертв.
Павла усиленно допрашивают, вытаскивают из него все живое, но ни единого подтверждающего слова. Он говорит ровно то, что видят все: успешный пилот с удовольствием работает и по ходу дела разгребает навалившееся. Кто из нас этого не делает на работе? Все делают. Вот и он такой же, как все. А по остальным вопросам, где есть хоть намек на причастность к преступлениям, Павел молчит как рыба.
А почему?
Кажется, я знаю почему. И послезавтра я ему это скажу.
Только сначала помогу Жанне, чтобы сердце перестало так болеть.
Ее перевели в Боткинскую больницу в неврологическое отделение. У нее диагностировали предынсультное состояние, однако в ПКБ № 1 дело свое знают и приступ купировали. Сейчас найденный Полей врач Жанну осмотрит и выкатит план лечения. Так что с медицинской частью все было в порядке в том смысле, что все под контролем.
Полина сказала, что у нас есть шанс увидеться с Жанной в больнице и попытаться с помощью врачей как-то решить вопрос с установлением опекунства.
Дело гиблое. Официально со смертью опекуна государство берет на себя его функции, специальный орган для этого есть — опеки и попечительства. Там сидят обученные милосердные люди, которые должны проявлять заботу о тех, кому не досталось родственников. У Жанны не осталось никого, кроме нас с Полей, но ни она, ни я родственниками не являемся. А государственная машина не отпустит такую пациентку, как Жанна, потому что у той есть наследство: жилплощадь родителей, их счета в банках, доходы самой Жанны, которые Поля продолжает исправно отчислять. В суде нам не выиграть, миром, скорее всего, не договориться. Эта затея обречена на провал, и Жанне предстоит, скорее всего, продолжать жить в государственной психиатрической больнице под надзором.
— Я купила билеты и буду в Москве послезавтра, — сказала Полина. — Но ты обещай мне что-нибудь придумать до моего приезда. Обещай, Витя.
— Обещаю.
До выезда в колонию оставалось еще три с половиной часа, и я решил, что настало время поговорить с Соней. В реальности подвешенный вопрос тяготил, несмотря на всю мою браваду.
Сейчас, когда расследование закрутилось и я на самом деле стал что-то понимать, прекратить все и выйти можно, конечно, но очень обидно. Во-первых, в договоре действительно не указано время оказания услуг, а есть только срок получения результата. Этот пункт помог мне отвертеться от контроля над рабочим днем, но сыграл плохую шутку с расторжением, поскольку я считаю, что сделал большую часть работы, и уже представляю, как довести ее до конца. Однако сколько времени фактически прошло? Если взять весь срок договора, поделить на него гонорар, то к выплате выходит две копейки. А если взвесить факты, то, по-хорошему, 3/4 я заработал однозначно. А получу пропорционально сроку. Надо было в договоре выделить этапы, оценить их в деньгах… Ну ладно, чего уж кулаками махать после драки.
Но важно на самом деле не это, а вот что: я хочу доделать эту работу.
И именно поэтому поеду к Соне, чтобы расставить точки над «ё» и, если она все еще сомневается, убедить ее в том, что я опасно близок к истине.
Соня ответила на звонок и предложила приехать в торговый центр «Метрополис» на Ленинградском шоссе. Я сказал, что буду через полчаса, а сам подумал: неплохо вы, мадам, рабочее время проводите. Шопимся?
Мы встретились в магазине детской и подростковой одежды. Тут было столько небесно-голубого и нежно-розового, что аж сахар в крови подскочил. Соня важно шагала между рядами с юбками для девочек и толкала впереди себя корзину на колесиках, набитую одеждой.
— Ого, вы весь гардероб решили заменить ребенку… ребенкам? — спросил я, глядя в тележку. Там были и пацанячьи брюки, и девчоночьи платья. Причем на разный возраст — и для совсем крошек, и для дошколят.
— Ага, почти угадали, — ответила Соня и взяла в руки клетчатую юбку, на мой вкус — коротковатую. В таких девчонки из группы «Тату» на рубеже нулевых мир покоряли. — Ну что за длина? Вот для кого это?
— Что мы понимаем в моде!
— Не говорите.
Соня повесила юбку обратно на вешалку. В руках у нее был список, часть из которого была вычеркнута.
— «Брюки дев.», — прочитала она. — А вот цвет не указан. Сейчас как куплю оранжевые, и что они делать будут?.. Вы видите брюки дев?
— Кажется, вот на той стойке висят какие-то брюки… Возможно, и дев.
Мы подъехали к стойке, где и впрямь висели брюки для девочек. Соня выбрала несколько расцветок, коричневые и изумрудные, положила в тележку и сказала, что она закончила в этом магазине, но не закончила в принципе. Она рассчиталась на кассе (чек меня поразил), ей все упаковали, и часть сумок она вручила мне.
Пока мы раскладывали вещи по пакетам (почему-то кассир этого не сделала), к ленте подошла женщина с двумя орущими девчушками, примерно пятилетками. Судя по их красным мордашкам, рыдали они уже давно и мать довели.
— Заткнетесь вы уже или нет? — устало спросила она.
Я пригляделся. Обе девчушки намертво вцепились в розовую картонную коробку с пластмассовой кассой. На игрушке был ценник — 3699 рублей. У матери в руках был набор сосок и упаковка с тремя банками детской присыпки «Мое солнышко». Видимо, проблема в том, что мать не рассчитывала на дорогую игрушку, а девочки с мечтой расставаться не хотели.
Пока мать рассчитывалась, девчонки изобретали новые ноты.
— С игрушкой что делаем? — устало спросила кассир.
