Читаем без скачивания Феникс - Леонид Николаев

Упрям. Недоверчив. Так отметил Саид. И холодок почему-то тронул сердце.

– Место, где тебя примут, приютят. Где помогут.

Как казан пудовый – не сдвинешь парня. Слова тонут без отклика.

– Или тебе не нужна помощь?

– Отчего же!

Сдвинулся наконец.

– Так слушай…

Саид стал рисовать обстановку, напоминая парню о знакомых станциях, городах, улицах. Дошел до последнего. Дом, калитка… Внутри Исламбека боролись два чувства. Он посылал врага в собственный дом. К собственной матери. К доброму, светлому, доверчивому существу. Единственному в этом мире. Именем своим открывал ворота. Впускал тигра. И сделать иначе не мог. Куда еще направить лазутчика? В пустоту? По ложному адресу? Первая же радиограмма разоблачит Саида. Обман станет известен Ольшеру – и конец операции «Феникс». Конец Исламбеку. А мать чуткая у меня, мать поймет. Не сразу, может быть, но поймет. Должна понять. Ведь знает, что сын офицер. Сын чекист. Сердце ей подскажет, куда передать тайну «гостя», именуемого Анваром.

Ни один мускул не ожил на лице парня. Каменный, что ли?

– Спросите тетушку Шарафат… – заканчивает рассказ Саид.

Вот тут Анвар поднимает глаза. Смотрит на Исламбека. Изучающе.

– Кто она вам?

Саид светло улыбается:

– Мать.

– И вам не жаль матери?

Что говорит этот каменный человек? Что? Почему призывает к жалости?

– Не понимаю?

Брови опять заслоняют глаза парня. Мрачно он бросает слова. Вниз. В землю.

– Мы же убьем ее.

Исламбек вздрогнул. От неожиданности. От жесткого прямого слова.

– Убьем, если что случится… – довел мысль до конца парень.

Просто. Ясно. Убежденно. Их так учили: убирать людей, которые знают правду. Которые могут назвать имя. А мертвые, как известно, молчат.

Он мог сдержать себя. Мог усмехнуться даже. Но это была мать. Его мать. И Саид стиснул зубы, чтобы не вырвалось отчаянное – «негодяй».

Оба переждали, пока уляжется неловкость, вызванная словами Анвара. Потом Исламбек попытался стереть четкие и прямые линии, нарисованные парнем.

– Когда у путника одна калитка, он не закрывает ее перед собой. А за этой калиткой многие нашли спасение.

Снова парень уставился в пол. И так просидел до конца беседы. Он, кажется, не слушал Саида.

– Ты понял меня? – спросил с досадой Исламбек.

– Да, эффенди.

– Что же ты понял?

Анвар повел широкими, тяжелыми плечами.

– Понял, что у господина есть мать.

«Идиот. Они здесь все идиоты, – озлобился Саид. – Подобрали же экземплярчики».

– Иди!

– Спасибо, эффенди. Мне пора. Скоро вечерний намаз.

Поднялся пудовый казан со скрипящего стула. Пошел вразвалку к двери. Спросил вдруг. Обернулся и спросил:

– Вы будете молиться с нами?.. Господин, наверное, мусульманин?

Машина бежала по мокрому шоссе, высвечивая короткими вспышками подфарников дорогу. Шел дождь. Мелкий, холодный осенний дождь, как все осенние дожди. И особенно долгий, как в Германии.

Вокруг стлалась глухая, непроглядная темь. Деревья, дома – все утонуло в сыром мраке. Иногда искрились то красные, то зеленые фонари. Далекие путевые знаки. Долгая. Бесконечно долгая дорога. Клонит ко сну. Президент уже дремлет, приткнувшись к стенке. Баймирза откинул голову назад. Думает с закрытыми глазами. Или спит. Саида тоже настигает забытье. Нет-нет и провалится куда-то в бездну. На мгновение. С испугом возвращается в явь. К дождю, к тихому рокоту машины и звенящему гулу шин на мокром асфальте.

В этой борьбе призрачного и реального, в смене чего-то неуловимого, расплывчатого и, наоборот, очень четкого, рождались неожиданные мысли, желания. То он уходил от всего, искал покоя. То устремлялся в водоворот событий. Еще неведомых. Думал о матери. С болью. Видел смерть. Свою. Этого парня – парашютиста Анвара. Ощутил вдруг радость. Радость победы. И снова смерть.

На грани сна и яви мелькнула мысль. Вначале как чувство, как потребность. Потом как задача. Он очнулся. Все вокруг было ясным. Ощутимым до мелочей. Капля ударилась рядом, в стекло. Сползла. Увидел. Или услышал ее.

«Надо разорвать петлю!»

Разорвать!

Это желание. Неистовое. Это необходимость.

Как мог он терпеть? Надеяться на то, что разорвут другие? За него? И для него? Ведь ждал. Все двенадцать месяцев ждал. Не подумал: а если разрывать некому. Родина в тисках вражеских армий. Обливается кровью. Может быть, истекает кровью. Что знает он тут, в сердце Германии, о судьбе родного дома? Немцы – на Волге. День и ночь идут бои. День и ночь репродукторы кричат в Берлине о близкой победе. Гремят марши. А он ждет. Он ходит по Бель-Альянсштрассе и ищет спасителя. Спаситель мертв. Упал из-за него. Второй не пробился. Или не послали. Там нужны бойцы. На переднем и последнем крае. Нужен каждый, способный держать в руках оружие.

Значит, приказ: «двадцать шестому» начать бой. В одиночку. Разрывать петлю…

Идет дождь. Рушится в смотровое стекло. Уже не мелкими струями, а потоками. Подфарники вырывают крошечный участок дороги. Там тоже поток. Шоссе, как и дождь, бесконечно.

Все дремлют. Нет, шофер не смыкает глаз. Неутомимый немец. Он выполняет приказ. Дремлют Вали Каюм-хан и Баймирза.

Бодрствует, трудится Саид. Готовится к бою.

За полночь все утихает. Только идут машины к автостраде. С солдатами. В ноль-ноль они покидают сортировочные пункты, расположенные в многочисленных казармах Берлина, и выходят на сквозные магистрали. Гул машин слышен берлинцам. Они привыкли. Они спят.

Не спит Азиз. Он почти всегда не спит. Сидит в комнате и ждет друга.

– Ты все позже и позже возвращаешься домой. Где ты бываешь?

– Не твое дело.

– О, мой брат научился лаять, как Баймирза.

– Он лает?

– Вчера назвал меня ишаком и сунул кулак под нос.

– Пустяки. Завтра кулак окажется на носу.

– Э-э… Неужели ему дали мундир капитана?

– Бери выше. Баймирза – военный министр.

– О-бо! Пропала моя голова. Кулак у него тяжелее конского копыта.

Азиз покачал сокрушенно головой и вздохнул.

– Брат! А почему ты не попросишь себе какое-нибудь министерство? Или глупее их?

– Насчет себя не знаю, но что ты глуп, это точно. Когда буря, где лучше воробью: на вершине тополя или у корней?

– Хэ… Ты действительно не глуп… Только у корней вкусной мошки не поймаешь. А мне надоел шпинат с картошкой. Хочу мяса.

– Война, брат…

– Баймирза не обращает внимания на войну. Он жрет колбасу. Свиную, но колбасу.

– Так стань министром… – Саид говорил полушутя, не отвлекая себя от дела, – стягивал мокрую одежду. С трудом стягивал.

– Вот об этом я и хотел тебя попросить.

Шутка тоже. Впрочем… Исламбек повернулся к Азизу. Посмотрел ему в глаза. Они жадно поблескивали.

– Значит, в министры… – Саиду все же хотелось свести разговор к шутке. Внутри, правда, заныло от какого-то предчувствия: нехороший огонек в глазах Рахманова.

– Министр не министр, но рассыльным быть мне надоело, – процедил Азиз. – Кто ходит на край земли за старыми галошами…

Вскипел Саид:

– Кем же ты решил стать?..

– Кем назначишь.

– Я?!

– У меня одна лошадь… Куда повезет, туда и поеду.

– Ты все-таки негодяй…

– Это я уже слышал, – Азиз зевнул, давая понять «другу», что слова ему наскучили. – Притом надо платить долги.

– Какие долги?

– Глупый Азиз предупреждал тебя – тайна Ислам-бека дорого стоит. Ты все-таки купил. В кредит. Давай хотя бы задаток.

Со злостью Саид швырнул Рахманову в лицо мокрый сапог. Тот перехватил его на лету и спокойно поставил на пол около кровати.

– Этого мало…

Он зевнул еще раз. Аппетитно:

– Разве я просил задаток сегодня? Уплатишь завтра, послезавтра… Когда сможешь. Только не забывай, что ты должен… И что Азизу надоел шпинат с картошкой…

11

Долг пришлось платить.

Исламбек попытался уговорить Баймирзу Хаита взять Азиза в один из отделов! Тот скривил губы. Завербованных Чокаевым ни военный министр, ни сам президент не хотели приближать к себе.

А Рахманов ждал. Сидел в комнате фрау Людерзен и грыз от волнения ногти. Это было его любимым занятием. Огорчать Азиза нельзя. Недобро светятся глаза «друга». И Саид поехал к Ольшеру. Он должен был сегодня доложить о «лесном лагере». Заодно решил похлопотать за Азиза.

Капитан принял его не сразу. Заставил торчать в приемной. Около часа. Но время не особенно берег Саид. Лучше сидеть без дела в приемной управления, чем слышать нытье Азиза. К тому же ожидание скрашивала Надие. Она то появлялась перед своим столом, искала какие-то бумаги, то исчезала в кабинете гауптштурмфюрера. Снова появлялась и снова исчезала. Двигаясь, как хорошо отрегулированный автомат, она все же успевала бросать взгляды на Саида. Непонятные взгляды. Большие черные глаза ее на мгновенье останавливались. Застывали в немом вопросе или изумлении. Горели это мгновенье, ничего не объяснив, ничего не сказав, и гасли. Вернее, пропадали, – она отворачивалась.

Вспыхивали лампочки, звенели телефоны. Ольшер умел работать напряженно и заставлял в таком же ритме работать подчиненных. Надие лучше других выдерживала высокий темп. Саид пытался несколько раз заговорить с ней, но переводчица только глядела на него молчаливо и уходила. Или склонялась над бумагами. Один раз, после настойчивых вопросов, она испуганно вскинула брови, скосилась на дверь и выразительно прижала палец к губам. Разговаривать просто так не следовало.