Клодина нахмурила брови и закусила губы. Какое ему было дело до того, что ей неприятно? Он, наверное, не заметил бы этого, если бы она не носила имени Герольдов. Вечно эта безумная родовая гордость. Ведь она сама знала, в каких границах должны были держаться относительно ее, и умела защищаться, не нуждаясь ни в помощи, ни в сожалении ни от кого и всего менее — от него.
Клодина со своим юным спутником дошла до края парка, где еще во времена ее детства деревья и кусты росли совершенно свободно. Здесь пахло мохом и сыростью, среди разросшегося папоротника протекал прозрачный ручей. Вода под маленьким мостиком из грушевых стволов текла с тем же странным шумом, как тогда, когда она была маленькой девочкой и бегала здесь. По-прежнему стояла полуразвалившаяся хижина, которая служила то темницей, то рыцарским замком; как часто Клодина сидела в ней пленницей! Печаль овладела ею, когда она стала рассказывать об этом молодому принцу. Здесь же была могила любимой собаки Иоахима, маленького желтого датского дога, который был так умен, что никогда не выдавал своего хозяина во время игры в прятки и, лежа с Иоахимом в кустах, даже задерживал дыхание, когда тот, кто искал, подходил близко. Какое было счастливое время!
— Куда они выходят? — спросил принц, указывая на узкие низкие ворота, пробитые в стене.
— В деревню, ваше высочество, — отвечала Клодина. — Эти ворота употребляются для крестного хода.
Любознательный мальчик все дальше и дальше вел молодую девушку вдоль стены и засыпал ее вопросами. Вдруг он увидел сойку и, забыв о своих рыцарских обязанностях, стал красться за нею.
Клодина, погрузившись в грустные воспоминания, ничего не замечала и очнулась только тогда, когда мальчик уже скрылся. Она вздохнула и вытерла платком глаза. Чего же она хотела, ведь нельзя изменить то, что было. Повесив голову и плача, нельзя вернуть потерянного, слезами и вздохами добиться того, в чем отказано самим Господом! Настанет время, когда не будет больно, утешала она себя, это время должно прийти, потому что невозможно всегда жить с такой жгучей раной в сердце.
Клодина стояла с глазами, полными слез. Теперь, когда она осталась одна, боль, которую она чувствовала в присутствии Лотаря, готова была прорваться, она думала, что в это мгновение была бы не в силах видеть его рядом с той легкомысленной и капризной женщиной в качестве ее собственности.
— Извините, кузина, — внезапно прозвучал в ушах его голос. Вздрогнув, она испуганно оглянулась, и блестящая капля упала из ее глаз на руку, она быстро стерла ее, приняв обычное гордое выражение.
— Я никогда не решился бы помешать вам, — сказал Лотарь, приближаясь на шаг, — но ее высочество поручила мне сказать, что ужасно сожалеет, что вас оскорбили.
— Ее высочество, как всегда, добра ко мне, — холодно произнесла Клодина. — Я не оскорблена, привыкаешь не обращать внимание на такие выходки и относиться к ним по их достоинству.
— Кажется, вы многому научились в последнее время, кузина, — с горечью сказал он и пошел с ней рядом. — Я помню время, когда вы боязливо бежали от любого взгляда, и вовсе не так давно, в залах резиденции.
— Конечно! — согласилась она. — Слабое сердце мгновенно крепнет, как только чувствует, что должно одно стоять за себя. Впрочем, кузен, мне двадцать три года, и в последнее время я была резко вырвана из беззаботной девичьей жизни.
— Есть что-то великое в женской душе, — иронически отвечал Лотарь. — Только жаль, что ее гордость при первом столкновении с жизнью быстро сникает. Меня всегда трогает, — продолжал он тем же тоном, — когда я вижу, как женщина, не знающая света, с необычайным мужеством становится, как героиня, в невозможное положение. Хотелось бы закрыть глаза, чтобы не видеть, как она сломается. Но бываешь не в силах сделать так! Хотелось бы оторвать ее от головокружительной пропасти, и за это получаешь только холодную отталкивающую насмешку.
— Может быть, многие имеют, кроме мужества, и необходимую опору, — сказала Клодина, дрожа от внутреннего возбуждения, и ускорила шаги.
— Возможно, — отвечал он, пожав плечами. — Но есть натуры, которые считают себя исключением: «Смотрите, я могу безнаказанно решиться на это». И потом вдруг падают в бездну.
— Вы думаете? — спокойно спросила она. — Ну, есть также натуры, которые думают достаточно возвышенно для того, чтобы идти дорогой, которую им указывают долг и совесть, не оглядываясь направо и налево и не обращая внимания на непрошеных путеводителей.
— Непрошеных?
— Да! — воскликнула она, и ее прекрасные глаза заблестели от страстного волнения. — Почему вы позволяете себе, барон Герольд, всегда преследовать меня своими темными изречениями, намеками, загадочными насмешками? Разве мы когда-нибудь с вами состояли в таких отношениях, которые давали бы вам право на подобную опеку?
— Никогда, — беззвучно ответил он.
— И никогда не будем, — горько отвечала она. — Я могу только успокоить вас в том, что репутация дома Герольдов не пострадает из-за меня, — а это, вероятно, основная ваша забота, — я знаю свой долг.
Лотарь побледнел.
Клодина поспешно пошла вперед; он немного отстал и догнал ее у оранжереи, в которой жила дочь Гейнемана со своей семьей.
Клодина остановилась около открытого окна оранжереи и увидела в нем плачущую горькими слезами внучку Гейнемана, молоденькую девушку. Ее мать, аккуратная приветливая женщина, подошла к своей бывшей госпоже и рассказала о причине огорчения девушки, которой жених сегодня прислал отказ.
Рыдания за занавеской усилились.
— Почему? — сочувственно спросила Клодина, сдерживая собственное волнение.
— Она сама виновата, — печально продолжала женщина, кланяясь подошедшему барону Лотарю. — В имении, где она служила, молодой хозяин бегал и ухаживал за ней, и Вильгельм подумал, что она ему изменяет.
— Это нехорошо со стороны Вильгельма, — коротко сказала Клодина.
— Нет, госпожа, — сказала женщина, — нельзя упрекать его за это, он еще так молод. Я знаю, что моя дочь честная девушка, но если бы она меня послушалась и сразу оставила место, как я ей советовала, ничего бы не случилось.
— Видите ли, господин барон, — продолжала она, обернувшись к нему с неловким поклоном, — ни один человек не верит, что она ничего дурного не сделала, уж таков свет, и хотя бы она вырвала все волосы, доказывая свою невиновность, люди все равно думали бы, что она виновата. Я уж сколько раз вспоминала изречение, которое покойная госпожа написала в молитвеннике, подаренном мне ко дню конфирмации, посмотрите здесь, за изречением пастора, — она взяла с окна молитвенник в черном переплете с золотым обрезом и подала его Клодине.
