Мнение автора
Высказанная Ю. Ольсевичем и П. Грегори версия заслуживает внимания, поскольку последующее движение нашей страны по пути рыночных реформ показало, что сегодня все меньшее число людей связывают свое будущее с социалистической моделью развития. Таким образом можно допустить, что некоторая часть населения еще в брежневские годы была воспитана в духе рыночной экономики, пройдя школу косыгинской реформы. Однако, на наш взгляд, этот аспект нельзя преувеличивать, придавать ему слишком большое значение, поскольку даже на предприятиях, затронутых косыгинской реформой, среди ее работников в основе своей преобладала психология социального иждивенчества, характерная для советских времен и выраженная в формуле «мы делаем вид, что работаем, а они делают вид, что платят нам». Было бы исторической натяжкой наши сегодняшние представления о рыночной экономике переносить в прежнюю эпоху и приписывать современные черты сознанию промышленных рабочих 60–80-х гг., весьма апатичных в своей массе к повышению производительности труда, которая не стояла в прямой связи с их заработной платой.
В обстановке полного единодушия
Брежневская эпоха вошла в современную литературу под емким названием «застой». Ее также называли «временем консерваторов». Нередко и критики этой эпохи, и ее апологеты выделяли в своих работах какую-либо одну сторону жизни советского общества: первые — положительную, вторые — отрицательную. Одни подчеркивали, что за 20 лет рассматриваемого периода Советский Союз достиг своего апогея, а его глобальная мощь указывала на смещение соотношения сил между двумя мировыми социальными системами «в пользу социализма». Сторонники другого направления отмечали, что за внешними признаками имперского величия Советского Союза скрывались болезни системы, вступившей в стадию разложения и исчерпавшей внутренний потенциал для своего дальнейшего развития. М.С. Горбачев, предпринявший последнюю попытку реформирования советской системы, первым назвал брежневскую эпоху «периодом застоя». Сделано это было, по всей видимости, для того, чтобы на фоне предшествовавшего периода оттенить собственный курс реформ и те успехи, которые казались новому руководителю страны легко достижимыми на начальном этапе перестройки. С легкой руки Горбачева термин «застой» получил в отечественной литературе права гражданства. В последующем он перекочевал из политического лексикона в исторические работы, став своеобразной визитной карточкой рассматриваемой эпохи.
Многие ученые считали ошибочным утверждение о застое в социально-экономическом развитии страны в 1965–1982 гг. на том основании, что за указанный период объем промышленного производства в СССР вырос почти в 3 раза, а сельского хозяйства в 1,5 раза; национальный доход увеличился в 2,5 раза, а капиталовложения — в 2,7 раза. Почти вдвое выросли показатели по важнейшим видам продукции в стране (производство электроэнергии, добыча нефти и газа, выплавка чугуна и стали, производство автомобилей и тракторов). По мнению этих ученых, разговоры о застое возникли по двум причинам. Во-первых, в связи со снижением темпов экономического роста в 80-е гг. по сравнению с 60-ми. Это снижение стало результатом того, что в указанный период произошел переход с экстенсивного на интенсивный путь развития экономики как прямое следствие насыщения народного хозяйства СССР важнейшими видами продукции. Вторая причина — «реальный застой в общественно-политической жизни», связанный в первую очередь с «укреплением личной власти Брежнева» и соответствующей этому кадровой политикой{291}.
Ученые отмечали два разных по своему содержанию периода брежневского правления: первый — с 1965 по 1968 гг., когда советская политика исходила из необходимости «предотвратить войну», «сдвинуть сельское хозяйство с мертвой точки», «ускорить развитие группы Б», когда по всем этим направлениям имелись «положительные результаты». Второй период, ускорившийся после чехословацких событий 1968 г., характеризовался, по мнению этих ученых, тем, что курс на стабильность, не сопровождавшийся развитием демократии, необходимыми переменами, обновлением кадров, начал «порождать застой», который, в свою очередь, стал источником «бесконтрольной бюрократизации, нравственно-политического разложения работников партийного и государственного аппарата». Именно такую точку зрения отстаивал в своих работах А.Е. Бовин, более десяти лет работавший в аппарате ЦК КПСС. В конце 80-х гг. Бовину, по его собственным словам, было понятно, что модель социализма, созданная в 30–50-е гг., «полностью исчерпала свои возможности». Он ставил в вину брежневскому руководству, что оно вовремя не научило народ «что и как надо строить». Однако Бовин полагал, что у социализма (как у всякой укоренившейся социальной системы) был «необходимый запас прочности». Проблема, по мнению Бовина, заключалась в том, чтобы заменить изжившую себя модель социализма другой, «более жизнеспособной»{292}.
Данной позиции придерживаются многие ученые. Некоторые из них убеждены, что первые пять лет правления «коллективного руководства» во главе с Брежневым содержали «многочисленные варианты альтернатив», что именно в это время определялся внутриполитический курс Советского Союза, поэтому было бы исторически неправильным определять снятие Хрущева с поста руководителя страны как простое «возвращение к неосталинизму». Вслед за Бовиным и другими политологами они считают, что одним из важнейших факторов, определивших поворот к застою и последующему кризису советской системы, стали события 1968 г. в Чехословакии. Коммунистическая элита стран, входивших в так называемый социалистический лагерь, усмотрела в попытках реформаторов построить «социализм с человеческим лицом» угрозу утраты своей власти. В конечном счете именно это обстоятельство вызвало поворот к борьбе с инакомыслием во всех областях жизни страны — в экономике, культуре, науке, внешней политике. Так, по мнению Р.Г. Пихои, неосталинизм включал в себя строжайший идеологический контроль и диктат в политической жизни страны, преследование любого инакомыслия, радикальное повышение роли КГБ в обществе, сопоставимое только с ролью ЦК КПСС, а «в ряде случаев даже превосходившее своим влиянием ЦК КПСС». Он также считал, что после чехословацких событий и свертывания экономической реформы Косыгина отныне и до конца 80-х гг. утверждается убеждение «в практической нереформируемости советского социализма»{293}.
По мнению Ф.М. Бурлацкого, понятие «застой» нуждается во взвешенной оценке, поскольку если для экономики тенденция к стагнации обнаруживалась все более зримо, то в области политики и морали имел место не просто застой, а «откатывание назад» в сравнении с десятилетним периодом хрущевской «оттепели». Он выражал резкое несогласие с концепцией «двух Брежневых» — до середины 70-х гг. и после; выступал против утверждения, будто Брежнев был в самом начале своей деятельности сторонником реформ. Брежнев, по мнению Бурлацкого, был типичным аппаратным деятелем «областного масштаба», «флюгерным лидером», стоявшим на «центристских позициях»{294}.
Общий вывод многих критических публикаций о «застое» сводится, как правило, к тому, что в брежневские годы судьба страны определялась не интересами общества, а «эгоистическими интересами консервативных сил». Отсюда такое внимание к политической истории тех времен, стремление изобразить Брежнева «изворотливой, хитрой и ловкой посредственностью», утверждения о «принципиальных разногласиях» во внешней и внутренней политике между Брежневым и Косыгиным, попытки объяснить кризисные явления в высшем руководстве исключительно «раболепством ближайшего окружения» Брежнева. Именно такую картину, например, нарисовал в своих воспоминаниях бывший партийный деятель и историк П.А. Родионов. Похожий портрет Л.И. Брежнева изображен во многих мемуарах политических деятелей брежневской эпохи.
Некоторые современные российские историки при характеристике этого периода основное внимание уделяли оценке внутренней политики партии, квалифицируя ее как «консервативную». Сюда они относили контрреформы в области партийного и советского строительства (объединение промышленных и сельских областных, краевых парторганизаций и советских органов), ликвидацию совнархозов и восстановление отраслевых министерств, частичную реабилитацию Сталина, политику стабильности кадров, которая обернулась на практике торжеством геронтократии, неприятие реформ в области экономики. По их мнению, централизация и бюрократизация управленческого аппарата, его быстрое разбухание стали следствием отказа советского руководства от экономических методов управления{295}.
