узнающего изменившегося мира вокруг.
Протискиваюсь сквозь собравшуюся у входа в толпу, зло улыбаясь на косые взгляды недоброжелателей и всей мимикой показывая — давай, родной! Скажи что-нибудь!
Какой-то дурной кураж после этой стрельбы в стиле Дикого Запада, а пуще того — после разговора с сестрой. Хочется бить морды, стрелять…
— … а я считаю, что только эсеры могут… — проталкиваюсь мимо наглой девицы, затеявшей не то лекцию, не то дискуссию прямо на проходе. Девица откровенно нехороша, угловата и угревата, но нахальна и боевита, что некоторым образом заменяет ей красоту и харизму.
Есть, есть поклонники… вижу среди собравшихся студиозов тех, кто готов перевести дискуссию в горизонтальную плоскость.
Собственно, не удивлюсь, если потом проходит групповое, так сказать, обсуждение…
— … мы должны взять власть в свои руки, — вещает какой-то тщедушный бородач во влажной от пота косоворотке под распахнутым на узкой груди старым пальто явно с чужого плеча, но его никто не слушает, — Товарищи! Товарищи! Да послушайте же…
Но у бородача нет ни поставленного голоса, ни, очевидно, авторитета. Товарищи, если они вообще ему товарищи, галдят стаей ворон на мусорке.
«— Праздник непослушания! Точно!» — вспоминаю детскую книгу, в которой взрослые на один день пропали из жизни детей, и по-новому гляжу на студентов. Аналогия, конечна, не совсем уместна…
… но действительно, есть много таких, как этот тщедушный бородач и иже с ним, как поэт со своей поклонницей и прочие, имя которым — легион! Они сейчас будто пьяные от навалившейся свободы, с которой не знают толком, что же делать!
А в голове только каша из политических лозунгов, требования свободы «вообще» и даже не идеалистические, а детские совершенно представления о ней. В общем, типичные «за всё хорошее, против всего плохого».
Справедливости ради, значительная часть студенчества настроена серьёзно и пытается что-то делать, самоорганизоваться и навести порядок в новом, навсегда изменившемся мире. Хотя бы вокруг себя, в Университете!
Но большая часть — восторженная масса, опьянённая свободой, спиртом и кокаином. Потом, несколько недель и месяцев спустя они протрезвеют и окажутся в большинстве своём дельными людьми, а пока…
— … полная, абсолютная отмена нравственности! — рыком рычит похожий на обросший мхом валун косматый бородач, встав наверху лестницы и мешая другим пройти, — Полное обобществление средств производства, женщин и детей! Требуем!
В глазах его плещется разбавленный кокаином спирт, энтузиазм фанатика и явственное сумасшествие.
— … встать на защиту истинных ценностей, — на пределе слышимости доносится из приоткрытой аудитории, — Обновлённое православие…
Прохожу дальше, проталкиваясь через чёртову уйму совершенно посторонних людей. Какие-то явные выходцы из низов, революционно настроенные солдаты и чёрт знает кто! Университет пахнет порохом, махоркой и спиртом, немытыми телами и какой-то дрянью. Один день!
Клубы табачного дыма, семечковая шелуха, сор под ногами, в углу под окном спит какой тип, прикрывшись простреленной, грязной шинелью не по размеру.
Ощущение, что собрались все студенты разом, в том числе и бывшие, и желающие стать таковыми. Очень много откровенно взрослых и откровенно посторонних людей, которые пытаются рулить всем этим хаосом, к вящему процветанию партии эсеров, анархистов или кадетов во главе с ними, такими хорошими и правильными.
Меня толкают, обтекают, демонстративно обходят, подходят и здороваются за руку. В Университете у меня не самая однозначная репутация. Я вроде как и социал-демократ, но не вполне… с душком!
Слова, сказанные тогда в шутку о «жидомасонах» были восприняты вполне серьёзно, и меня записали если не в черносотенцы, то как минимум в антисемиты! Не поняли современники сарказм из двадцать первого века. В общем, аукается шутка юмора, а объясняться людям, не понимающим контекста… — … мы должны, — слышу из аудитории очередной поток сознания, и собираюсь уже пройти мимо, но узнаю голос, а протолкавшись внутрь, и людей.
В огромной аудитории не то чтобы все университетские лидеры мнений, но добрая треть их наличествует! И опять-таки, очень много каких-то посторонних мутных личностей, которые берут слово, произносят речи и подают реплики с места, явственно пытаясь продавить себя в Университет.
Некоторое время слушаю, привалившись к стене, но в груди начинает клокотать бешенство, и чем больше выступает посторонних, тем сильнее оно разгорается.
— … мы, эсеры, — режет с трибуны какой-то лысоватый восторженный господин, по-видимому, из тех оппозиционеров, недожёванных властью за полной незаметностью своей оппозиционности.
Вытаскиваю пистолеты и стреляю в потолок раз, другой… тишина. К такой аргументации в Москве ещё не привыкли! Через несколько дней и недель — да… а пока в новинку.
— Поскольку предыдущий оратор закончил, — дулом показываю на эсера, живо присевшего за кафедру, и на четвереньках порскнувшего прочь под сдавленные смешки, — беру слово. Обещаю говорить кратко и по существу.
— Сумасшедший… — слышу шипение в спину, пока иду к трибуне. Игнорируя ступеньки, прыгаю наверх, разворачиваюсь и скалюсь улыбкой спятившего медоеда.
— Меня все здесь знают… — снова улыбка, — хотя и не все любят. Я выслушал по дороге сюда многих ораторов и самые разные предложения, и хочу внести собственное.
Подаюсь вперёд, не выпуская пистолет, дуло которого смотрит с кафедры на собравшихся. Не специально, так получилось, но… пусть будет!
— Но для начала… какого чёрта все эти люди делают в Университете?! — взрываюсь, дулом показывая на группу очевидно возрастных «студентов», — Да, Революция! Но мы, студенчество, поддержали её в том числе и потому, что всегда… Слышите? Всегда боролись за автономию Университета! Какого чёрта всё эти граждане, товарищи и господа с благими намерениями лезут сюда? Есть студенты и есть профессура, которых выбирают сами студенты!
— Автономия! — снова стреляю в потолок и вижу как опасливые, так и восторженные взгляды тех, кто хотел бы и сам вот так… — Прочь посторонних! Выгнать негодных преподавателей! Выгнать всех, кто не является студентом, преподавателем или служителем Университета! И самим! Самим наводить порядок в доме! Если мы не можем справиться со студенческим самоуправлением, то нам ли замахиваться на управление Россией!?
— Иначе… — снова улыбаюсь, — не пройдёт и нескольких дней, как здесь появится люди от эсеров, кадетов, октябристов и бог знает кого! Они будут занимать кабинеты и аудитории, командовать в Университете! Вы хотите этого?
— Нет! — срывающимся голосом заорал какой-то парнишка, по виду не старше меня, и засвистел, как голубятник.
— Даёшь! — послышалось многоголосое, но что именно… чёрт его знает!
А потом и вовсе неожиданное…
— Не позволям!
— Революция… — вскочив с места, начал перекрикивать меня, выплёвывая слюну и слова, один из студентов, состоящий в партии эсеров, — требует от нас…
— Никто из нас не против Революции! — перебиваю его, надрывая голос, — Мы против посторонних в Университете! Мы! Мы сами разберёмся между собой, кто из нас
