предаваясь, упиваясь отдыхом раскрепощенных чувств после долгого «рабочего дня» рассудка, скользит Ницше по пути в мистический мир. В нем предощущает он радость контрастов, противоположностей холодному строгому позитивизму: он стремится теперь к познанию, основанному на новых вдохновенных внушениях чувств и страстей и подчиненному творческой силе воли.
Эта «заря» – уже не бледный, холодный свет разума, освещающий лишь пройденный путь, за нею занимается животворящее солнце. И в то время, когда Ницше сам еще стоит в сером свете сумерек, глаза его с надеждой устремлены на светлую полосу на горизонте. «Есть так много зорь, которые еще не светили» – гласит эпиграф из Ригведы на заглавной странице его книги, хотя сам Ницше еще не смеет надеяться, что он призван зажечь зарю на небе познания. Книга заключает в себе «мысли о нравственных предрассудках», как поясняет сам автор, и этим, очевидно, она примыкает к отрицательному духу прежних сочинений, но над ними уже витает мечтательный, надеющийся дух, который, хотя и высказывается лишь изредка, но думает о возможности победить все предрассудки, прийти к новым критериям и, если возможно, стать созидателем новых идеалов. «Когда, наконец, уничтожатся все обычаи и нравы, на которые опираются теперь, когда умрет мораль в прежнем значении этого слова, тогда придет… – но что же придет тогда?» («Утренняя заря»).
Крушение, разрыв со старым уже не кажется ему теперь концом, а, скорее, просветом, началом и воззванием к лучшим силам его духа. «Еще придет нечто, еще придет главное!» – обещает заря и разгорается все ярче.
Это настроение, которое всей силой своей устремленности вызывало из небытия новый духовный мир, звучит сильнее всего в заключительных словах «Утренней зари», в которых Ницше рассматривает свое критическое и отрицательное миросозерцание как путеводитель к новым идеалам: «почему же именно в этом направлении, в сторону, где до сих пор заходили светила человечества? Но, может быть, когда-нибудь про нас скажут, что и мы, идя на запад, надеялись достигнуть Индии».
Когда Ницше в 1882 году закончил свою «Веселую науку», Индия была для него найдена: ему казалось, что он пристал к берегам чуждого, еще не имеющего названия громадного мира, о котором он знал только одно – мир этот должен находиться по ту сторону всего, что подвержено нападкам мысли, что может быть разрушено разумом. Огромное безбрежное море лежит между ним и всякой возможностью ментальной критики – океан критики он переплыл сам, в одиночку боролся с его волнами, наглотался соленых вод всего возможного критицизма, и теперь он, знакомый со всеми штормами, вышел на твердую почву.
Но он ошибался в полной новизне этого мира и в том, что его место за пределами всего известного, – заблуждение его было противоположным ошибке Колумба, который, отправляясь искать старое, нашел новое. Ницше же, сам того не замечая, отправившись в плавание с противоположной стороны, вернулся к тому же берегу, от которого первоначально отчалил, думая, что оставил его навсегда, после того как отвернулся от метафизики. Все его последние произведения вышли из идеалов его первой, ранней поры, хотя, конечно, на них наложил отпечаток опыт истекших лет. Главная привлекательность позитивизма для Ницше заключалась, несомненно, в том, что, по крайней мере в пределах известных границ, он давал простор для всех возможных переходов настроений и смены чувств. Позитивизм не заключал его в оковы, как это непременно должна была сделать метафизика, а только указывал путь; он не навязывал теории познавания, а только давал новый метод. Поэтому и разрыв совершился на этот раз не так насильственно и внезапно, как разрыв с Вагнером: это не было разрыванием пут, а постепенным отдалением и отчуждением, но все-таки перемена была так же непреодолима и бесповоротна, как и в предыдущем периоде.
Ницше должен был когда-нибудь покончить с чисто эмпирическим отношением к своим задачам, с принципиальным ограничением себя одним только опытом; он не мог навсегда отказаться от поиска последних и высших целей в философии – все его существо тянулось к ним. Вопрос мог идти лишь о том, какой тропинкой он проберется туда, где живут боги и сверхчеловеки.
Основой нового учения, которое он хотел провозгласить, единственно надежным фундаментом, на котором он считал возможным его построить, Ницше по-прежнему признавал науку. Поэтому именно в эту переходную пору он преисполнен живейшего желания отдаться систематическим научным исследованиям. С неутомимым интересом продолжал он занятия, начатые с Рэ в 1878 году. Когда Рэ сообщил Ницше в 1881 году, что намерен закончить свою новую книгу до конца года, он получил самый восторженный ответ: «в этом году должна появиться на свет книга, в стройной системе и золотой последовательности которой я буду иметь право забыть мою бедную раздробленную философию! Какой дивный год 1881!»
Летом 1882 года Ницше решил посвятить себя в течение нескольких лет изучению естественных наук, которые казались ему необходимыми для систематического построения «философии будущего». С этой целью он хотел отказаться от пребывания на юге и слушать лекции в Париже, Вене или Мюнхене. Осенью 1882 года он принял решение оставить писательскую деятельность на десять лет. В этот промежуток глубочайшего молчания он хотел проверить свою новую, склоняющуюся к мистицизму философию и затем выступить в 1892 году ее провозвестником. Он не выполнил, однако, этого решения, и именно в восьмидесятых годах писал больше всего, а затем, еще ранее означенного им десятилетия, замолк навсегда: в 1889 году бурное проявление мозговой болезни положило конец всякой мыслительной работе.
Уже в начале зимы 1882 года он опять очутился в своем одиночестве в Генуе – возобновившиеся головные боли помешали исполнению проектов с интенсивными лекционными курсами. Вторичное вынужденное отрешение от научных занятий по причине физических страданий привело теперь к совершенно противоположным результатам, чем в период его разрыва с Вагнером и увлечения позитивизмом. Тогда невозможность заниматься побудила Ницше отказаться от построения новых теорий, углубиться в заимствованное от других и пережить его в собственной душе. Теперь, напротив, он чувствовал влечение воссоздать воображением недостающие теоретические основы. В этом основная черта последних философских произведений Ницше: он чувствовал потребность систематически расширять свои идеи, проверить верность своих озарений доказательствами, почерпнутыми в разных научных областях, но, в сущности, ему нужен был только простор для безоглядного творчества – столь властно жило в этом человеке сознание своей личности, что все мироздание становилось для него колыбелью выношенного внутри своего «я».
Сообразно с этим все его новые идеи приобретают с этих пор, как это ни странно, тем более индивидуальный характер, чем более общим является их содержание, чем шире их значение. В конце концов, их основной
