Турецкая армия состояла из многочисленных национальностей. В неё входили арабы, курды, татары, египтяне, тунисцы, албанцы, греки, армяне и другие народы, многие их которых были враждебны турецкому правительству, или не могли понимать команды своих турецких или европейских офицеров (в штабе Омер-паши было много поляков и итальянцев). Самой пестрой частью турецких войск были башибузуки, нерегулярные солдаты из Северной Африки, Центральной Азии и Анатолии, которые покидали свои племена группами по двадцать-тридцать человек, пестрая толпа кавалеристов всех возрастов и внешностей, и отправлялись в турецкую столицу, чтобы присоединиться к джихаду против русских неверных. В своих мемуарах о Крымской войне британский морской офицер Адольфус Слейд, помогавший готовить турецкий флот, описывал парад башибузуков в Константинополе перед тем как они отправились на дунайский фронт. В основном они были одеты в одежду своего племени, «перепоясанные, в тюрбанах, живописно вооруженные пистолетами, ятаганами (турецкий меч) и саблями. Некоторые несли копья с вымпелами. Каждый эскадрон имел свои цвета и собственные литавры, такого же рода, если не те же самые, которые несли их предки, когда маршировали на осаду Вену». Они говорили на столь многих языках, даже в небольших подразделениях, что приходилось использовать переводчиков и глашатаев для выкрикивания приказов офицеров{140}.
Язык не был единственной проблемой управления. Многие мусульманские солдаты отказывались подчиняться христианским офицерам, даже Омер-паше, хорватскому сербу и православному по рождению (его настоящее имя было Михайло Латас), который обучался в австрийской военной школе, перед тем как сбежать от обвинений в коррупции в Оттоманскую провинцию Боснию и принять ислам. Шутливый и разговорчивый, Омер-паша наслаждался настолько роскошным образом жизни, насколько ему позволяло командование над румелийской армией. Он одевался в форму украшенную золотым шитьем и драгоценными камнями, содержал личный гарем и использовал оркестр из немцев для сопровождения своих войск (в Крыму он заставит их играть «Ah! Che la morte» из последней оперы Верди «Трубадур»). Омер-паша был выдающийся командующий. Говорили, что его повысили из-за его красивого почерка (он был учителем чистописания молодого Абдул-Меджида и получил звание полковника когда его ученик стал султаном в 1839 году). В этом смысле, несмотря на свое христианское происхождение, Омер-паша был типичным представителем класса оттоманских офицеров, который зависел от личного покровительства нежели от военного опыта. Военные реформы времен правления Махмуда и реформы Танзимат еще только должны были заложить основы современной профессиональной армии и большинство турецких офицеров на поле боя были слабы тактически. Многие до сих пор придерживались устаревшей стратегии рассеивания своих войск, чтобы покрыть всю территорию, нежели организуя их в крупные и более компактные формации. Оттоманская армия хорошо вела мелкомасштабную войну из засад и стычек, превосходно вела осадную войну, но уже давно испытывала проблемы с дисциплиной и подготовкой для ведения войны с использованием гладкоствольных ружей, с плотными построениями, в отличие от русских{141}.
Что касается оплаты и условий, между офицерами и солдатами существовал огромный разрыв, скорее пропасть, даже больше чем в русской армии, многие верховные командующие жили как паши, а их войска во время войны не получали платы месяцами, а иногда годами. Русский дипломат и географ Петр Чихачев докладывал об этой проблеме, когда он работал в русском посольстве в Константинополе в 1849 году. По его расчетам, в год турецкий пехотинец обходился в 18 серебряных рублей (плата, пропитание и обмундирование), соответствующий русский солдат стоил 32 рубля, у австрийцев 53 рубля, у пруссаков 60 рублей, у французов 85 рублей и британский солдат обходился в 134 рубля. Европейские солдаты были шокированы состоянием турецких войск на дунайском фронте. «Едва накормленные и в лохмотьях, они представляли из себя самый жалкий образец человека», говорил один из британских офицеров. Египетские подкрепления описывались одним русским офицером как «старики и деревенские мальчишки без малейшей подготовки к сражениям»{142}.
Британцы разделились в своей реакции на русскую оккупацию княжеств. Наиболее мирным членом кабинета был премьер-министр лорд Абердин. Он отказывался рассматривать оккупацию как военные действия, он даже думал, что это было частично оправдано, надавить на Порту для признания законных требований русских в Святых местах и искал дипломатические пути, чтобы помочь царю отступить без потери лица. Конечно же он не был склонен поддерживать сопротивление турок. Больше всего он боялся быть втянутым турками в войну против России, которым он в целом не доверял. В феврале он написал лорду Расселлу предупреждение против посылки британского флота на помощь туркам:
Эти варвары ненавидят нас всех и будут счастливы использовать любой шанс втянуть нас в конфликт с другими христианскими державами. Возможно необходимо предоставить им нашу моральную поддержку и попытаться продлить их существование, но нам следует полагать за самое большое несчастье любое участие, при котором мы берем в руки оружие ради турок.
В другой, более воинственно настроенной части кабинета Палмерстон считал, что оккупация была «враждебным актом» и требовал немедленных действий от Британии «ради защиты Турции». Он хотел, чтобы британские корабли в Босфоре создали давление на русских, чтобы они очистили княжества. Палмерстона поддерживала русофобская британская пресса, анти-русские дипломаты, такие как Понсонби и Стратфорд Каннинг, которые видели в оккупации княжества возможность для Британии извлечь пользу и отомстить за их провал в противостоянии русским на Дунае в 1848–49 годах{143}.
В Лондоне имелась большая община румынских эмигрантов, от предыдущей русской оккупации княжеств, которые сформировали влиятельную группу влияния, отстаивающую британскую интервенцию, которую поддерживали некоторые члены кабинета, включая Палмерстона и Гладстона, и еще больше членов Парламента, которые лоббировали вопросы Дуная. Румынские лидеры имели связи с итальянскими эмигрантами в Лондоне и составляли часть Демократического комитета, созданного Мадзини, к которому в то время уже присоединились греческие и польские эмигранты британской столицы. Румыны тщательно дистанцировались от революционной политики этих националистов и прекрасно понимали, что им необходимо сформулировать их идеи в терминах либеральных интересов британского среднего класса. При поддержке некоторых национальных газет и журналов они смогли успешно донести до британской общественности идею, что защита княжеств от русской агрессии жизненно важна для свободы и свободной торговли на континенте в широком понимании этих понятий. В серии почти ежедневных статей в Морнинг Адвертайзер Уркварт присоединился к хору, призывавшему к вмешательству в дела княжеств, хотя он был более озабочен защитой турецкого суверенитета и британского интереса в свободной торговле, нежели в румынской национальной идее. По мере развития русского вторжения в княжества, румынские пропагандисты становились все смелее и обратились напрямую к обществу в ходе своих пропагандистских турне. Во всех их речах основной темой был
