Я вспомнила, как главы проводили лезвиями по предплечьям. Горько было думать, что они сами приковали своих людей к страданию… но, наверное, выхода не видели.
— Почему кровь?
— Она усиливает завесы. Осрик говорил, что завесу, сковавшую Мистей, он вязал своей кровью — и кровью многих других. — Его пальцы дёрнулись у моей руки, и я подумала, почему он всё ещё держит её, раз уже уложил как надо. Я чувствовала его близость — животную насторожённость одного зверя к другому. Наконец ладонь исчезла. — Оставайся так. Представь дверь у себя в голове, а теперь — занавес, который опускается на неё.
Я представила бархат, но это показалось не тем. Что увидел бы чужак, приблизившись к моей завесе? В итоге я выбрала тёмно-красную дымку. Подмешала алое свечение и искры серебра.
— Получается? — спросила я.
— Нет, — в его голосе мелькнуло веселье. — Потому что я ещё не сказал тебе слово заклятия.
Я распахнула глаза:
— Есть слово? — Повернула голову, глядя на него через плечо. — Для всего остального оно мне не нужно было. — Я никогда не слышала, чтобы Друстан произносил слова вслух, тоже.
На его губах дрогнула улыбка.
— Магия сложна. Первое, чему учат молодых фейри, — стихийная сила каждого дома. Это требует практики, но не требует речи: врождённая способность.
Я всегда видела в Каллене прежде всего воина, но в последние дни проступала его учёная сторона — и она меня завораживала. Мне хотелось ещё этих обстоятельных, вдумчивых уроков.
— Но это не единственная магия, — продолжил он. — Иначе откуда звериные дары? Почему некоторые Твари умеют перевоплощаться? В легендах хватает и артефактов: скрипка из кости, что поднимает мёртвых, металлические животные, повторяющие всякое слово, невозможное оружие — вроде твоего кинжала. Больше, чем можно объяснить «домовой» магией.
Скрипка, что воскрешает. Кожа покрылась мурашками.
— Кинжалу не нужно произносить заклинание. По крайней мере вслух. — Правда, ему нужна кровь… пожалуй, тоже своего рода ритуал.
— Главный закон мира фейри, где бы ни пряталась она среди диких мест, — что у каждого закона найдётся исключение. — Улыбка у него стала шире; он явно наслаждался этим. — Даже похожие вещи не одинаковы. Мы с Гектором схожи, но не близнецы ни по силе, ни по темпераменту. Уна… — он запнулся. — Тоже иная. Например, она не может вязать завесы, хотя прочая её магия сильна. Заклятие не любит, когда его произносит её язык.
Это было любопытно.
— Знаешь почему?
Лицо его опустело:
— Догадываюсь.
— И догадка?..
— Личная.
Чёртов фейри. В одном месте — до мельчайших деталей, в другом — сплошные тайны. Я вздохнула и снова повернулась к двери:
— Ладно. Храни секреты. Какое слово?
— Закрой глаза. Думай о двери и о занавесе.
Я послушалась, но думала ещё и о нём. Когда не видишь, сильнее чувствуешь расстояние между телами. Как он наверняка смотрит, считывая малейшие движения плеч, дрожь ресниц под веками.
— Даэмария, — прошептал он, дыхание защекотало ухо.
Дрожь пронеслась по коже. Дело было не только в близости — хотя и в ней тоже: рядом с Калленом возникала необъяснимая притягательность, будто танцуешь на краю обрыва и думаешь, каково — сорваться. Но и сила в воздухе дрогнула — тонкая вибрация, словно дёрнули невидимую струну.
— Даэмария, — повторила я, едва дыша.
Слово словно поменялось у меня во рту — будто язык тоже был живым, слишком диким, чтобы его приручать. Кожу обдало покалыванием, и сразу стихло; воздух снова стал неподвижным.
— Можешь открыть глаза, — сказал он.
Я распахнула — и ахнула: над дверью висела завеса, точь-в-точь как я её придумала. Красная, мерцающая, усыпанная серебряными искрами-звёздами. Я резко обернулась к нему, глаза горели:
— Получилось!
Он кивнул:
— Способная ученица. Как и ожидалось.
— На каком это языке? — выдохнула я, опьяненная успехом.
— Мы зовём его древним. Стар, как память. Может, тоже упал со звёзд.
Он не отступил, когда я повернулась, — и снова стало заметно, как близко мы стоим. Между нами хватило бы места ровно на то, чтобы поднять ладонь и положить её ему на грудь. И мне внезапно смертельно захотелось сделать именно это — почувствовать ровный удар под чёрной тканью.
Я подавила порыв. С чего это я думаю о касаниях? Может, побочный эффект моей новой магии — я стала чувствительнее к телам вокруг. Дом Крови — дом плоти и чувств, а осязание — одно из них.
Выражение у него не изменилось, но грудь поднималась и опускалась быстрее, чем требовал момент.
Я отошла на несколько шагов, вырываясь из внезапной суеты внутри. Это странное, пульсирующее между нами… он тоже его чувствует? Тоже ли кожа оживает, когда мы подходим слишком близко? Почему это происходит?
Я закрыла глаза, отталкивая ответ, который уже шептал мозг.
— Я не слышу, чтобы другие фейри говорили, когда вяжут завесы, — сказала я, цепляясь за безопасную почву. Нам нужно было вернуться к равновесию — туда, где я не воображаю биение его сердца под ладонью и не думаю, что ещё способно сделать его дыхание таким частым.
Пауза затянулась, а глупые мысли поспешили заполнить её безумными картинками. Но когда он заговорил, голос был ровным, деловым:
— Пока не привыкнешь, произноси вслух. Потом сможешь проговаривать в голове.
Я кивнула, распахнула глаза и решительно двинулась к стойке с копьями, игнорируя, куда понесло мои мысли:
— И что дальше? Учить меня драться?
Я выдавила улыбку и глянула на него — и застала его с пристальным, слишком внимательным взглядом. Слова у него были практичные, но в этом взгляде не было ничего практичного, и в голову влетела полубезумная мысль: под его кожей что-то горит. Как торфяной пожар — редкое пламя, тлеющее по скрытым жилам после удара молнии. Его не видно — пока жар не пройдёт вглубь и поверхность вдруг не вспыхнет.
Через миг взгляд исчез, и передо мной снова был привычный холодный, собранный Каллен.
Может, я выдумала.
А может, истерика, поднимавшаяся в груди, шептала, что — нет.
— Да, можем спарринговать. Только не с этим, — сказал он, когда я обхватила древко копья. — До таких вещей нужно дорасти.
Я отдёрнула руку — и мысленно выругалась, что мозг тут же нашёл двусмысленность, где её не было. Настоящий позор сегодня.
— Тогда покажи, с чего начинать, — сказала я слишком резко. — Только не кинжал, если, конечно, тебе не хочется, чтобы тебя высосали до дна.
Лицо вспыхнуло. Осколки, ну почему я так это сказала?
Каллен подошёл ближе, в глазах — оценивающий блеск.
— Может, ты сначала покажешь, на что способна? Попробуй ударить меня.
Не уверена, что мне стоило и близко подходить в таком состоянии, но я согласилась — и гордость бы не дала отступить. Я сняла Кайдо с шеи, посмотрела на толстое серебряное кольцо и прикинула, где оно причинит Каллену меньше вреда. Я кормила кинжал каждую ночь — звериной кровью из услужливых кухонь Дома Земли и Дома Крови, — но он всегда хотел большего.
— Никакой еды, — велела я Кайдо и опустилась, надевая его на щиколотку. — Даже если он случайно тебя коснётся.
Ладно, — мрачно буркнул кинжал.
— Ценю, — отозвался Каллен и поманил меня рукой: — Ну же. Ударь меня, Принцесса.
Я рванула, метнув правый кулак, но он уклонился ещё до касания. Я споткнулась о воздух, крутанулась, юбки прошелестели у лодыжек.
Он откинул со лба волосы и снова кивнул:
— Ещё.
Я пустила серию — высоко, затем ниже, — но он двигался так быстро, что ничего не попало. Попыталась выбить колено — и в этот раз он скользнул в сторону, как жидкость. Он даже не поднимал рук: держал их расслабленно, как будто поднимать было пустой тратой сил.
Он даже не старался.
Унижение смешалось со злостью от того, что меня выставляют дурой.
— Хоть сделай вид, что у меня есть шанс, — огрызнулась я.
Он усмехнулся:
— Только если сможешь лучше.
