Читаем без скачивания Сокол Ясный - Елизавета Дворецкая

Признаков жилья за весь день ни разу не встретилось: заросшие лядины были старыми, покинутыми несколько десятилетий назад.

Когда они наконец пришли, уже под вечер, Бранемер понял это сам. Посреди большой поляны стояла одинокая изба, и больше ничего: ни грядки, ни клети. Дверь была притворена, на стук и крик Божани никто не отозвался.

– Да здесь я! – вдруг сказал голос со стороны и вроде бы сверху.

Бранемер обернулся и обомлел. Шагах в десяти от избы находилась клеть: такая же почти избушка, но стояла она на толстом бревне, поднятая на высоту в два человеческих роста. Наверх вела собранная из жердей приставная лестница. Дверь была открыта, в проеме, пригнувшись, стояла женщина, будто выглядывая с Того Света. Справившись с удивлением, Бранемер узнал Лютаву. И тут же сообразил: эта изба на ножке – не вход в мир мертвых, а обычная «клеть поставная», хранилище разных припасов, как делают в лесу, чтобы не добрались звери.

Подобрав подол, женщина ловко спустилась, плотно закрыв за собой дверь, и подошла к приезжим. Теперь ее волосы были убраны: заплетены в косы, обернуты вокруг головы, покрыты волосником и повоем, как у людей. От множества подобранных волос и нескольких слоев ткани ее голова стала казаться большой и тяжелой, а шея тонкой и хрупкой. По ее повседневной одежде – сорочка, понева да сукман – никто не признал бы в Лютаве старшую волхву и воеводшу из старинного княжьего рода. Но, как ни странно, эта простота не умаляла, а только усиливала величие и уверенность, ощущение огромной внутренней силы, которой веяло от ее худощавой, высокой, прямой фигуры, тонких рук, невозмутимого лица с морщинками возле глаз.

– Это ты, князь Бранемер? – без удивления поздоровалась она, будто с их последней встречи и не прошло лет семь или восемь. – Вижу, здоров, молодцом смотришь. Заходи, гостем будешь.

Она отворила дверь избы и пригласила за собой. Прежде чем войти, Бранемер помедлил, в памяти всплыли старинные приговоры, без которых нельзя входить в такие двери. Как там учили: избушка, избушка, мне в тебя лезти, хлеба ести. Повернись к лесу глазами, ко мне воротами, мне не век вековать, одну ночь ночевать… И хотя он слишком давно был тем ребенком и подростком, что ходил в такие избушки на возрастные испытания, Бранемер снова ощутил холодок в груди. В подобные места не ходят просто так, а только тогда, когда речь идет обо всей судьбе твоей.

Его люди, как и Божаня со своими, остались снаружи; Божаня перед этим попросил у хозяйки позволения, и его кмети начали выносить из поставной клети мешки и косяки тканины. Поскольку зимой Лютава в лесной избе не жила, большую часть полученных от «волков» по осени подношений она пересылала в Крас-городок.

Войдя, Бранемер уселся на предложенное место и оглядывался, пока хозяйка оживляла огонь в печи и ловко собирала на стол – подкрепиться гостю с долгой дороги. По ней не было видно ни малейшего удивления или любопытства, хотя ясно было, что князь чужого племени из такой дали приехал к ней не просто так.

– Это что – тоже «волки» тебе, матушка, в дар поднесли? – Когда Лютава обернулась, Бранемер кивнул на серебряные чаши, которые она только что поставила на стол, такие неуместные в полутьме обычной избы, точно черепки разбитой луны.

– Сын привез, – отозвалась она, доставая хлеб.

И это слово как-то разом подтолкнуло Бранемера к разговору, начало которого он и сам только что был рад оттянуть: словно не в силах больше молчать, он оперся о колени, в упор пристально глянул на Лютаву и спросил:

– А мой сын где?

Лютава подавила улыбку, с трудом сдержав желание глянуть под лавку и пошуровать ложкой в горшках: не там ли схоронился, вдруг да выскочит? Но она знала, что об этом с Бранемером шутить не стоит, и, сохраняя невозмутимый вид, дала такой же прямой и простой ответ:

– Я не знаю. А почему ты ищешь его у меня?

– Знал бы, где он, в другом бы месте поискал! – с мрачноватой прямотой отозвался Бранемер. – Но если кто и знает, где он теперь, то разве что ты. Или братец твой.

– Я не видела его уже… – Лютава помедлила, припоминая. – Года три. Или четыре. Раньше он приходил ко мне весной и осенью вместе со своей стаей, и в последний раз сказал, что пойдет… Он собирался к вятичам. Они часто туда ходят. Но больше он не приходил ни ко мне, ни к Люту.

– Так что же вы молчали, волки косматые! – Бранемер в негодовании хлопнул себя по коленям. – Знать, его в живых уж нет!

– Он жив, – даже с некоторым удивлением ответила Лютава. – Если он не приходит, значит, не хочет, а кто же ему прикажет?

– Откуда знаешь, что он жив? – с недоверием буркнул князь, у которого на самом деле отлегло от сердца.

– Смотри! – Лютава указала куда-то вверх и в сторону. – Подойди сюда.

Сидевший на лавке под оконцем Бранемер поднялся и подошел к красному углу, где стояли на полочке темные чуры с едва обозначенными лицами. Но Лютава показывала не туда, а на матицу. В толстой потолочной балке торчал довольно глубоко воткнутый нож с простой рукоятью лосиного рога. Нож Бранемер сразу узнал, и защемило сердце. Этот клинок он сам выковал в тот далекий день, когда родился его единственный сын Огнесвет. Сперва нож лежал в люльке, оберегая младенца от нечисти; когда пришло время, Бранемер обучал сына владеть им. В последний раз князь видел его на поясе у сына. Странно и обидно было обнаружить его в избе чужой опасной женщины, которая говорила о единственном наследнике Бранемера чуть ли не с равнодушием и ничуть не волновалась о его судьбе.

– П… почему он здесь, у тебя? – не сразу справившись со своими чувствами, спросил князь.

– Он отдал его мне еще тогда, семь лет назад, когда пришел сюда впервые. Ты же просил нас присматривать за ним, вот мы и присматриваем. Если бы он попал в настоящую беду, нож бы заржавел. Если бы он погиб, из щели под ножом потекла бы кровь. Пока ничего такого не было, а значит, если твой сын не дает о себе знать, он… делает это по собственной воле. – Лютава понимала, что эти слова причинят боль отцу, и постаралась их смягчить.

– Но как он может… он же знает… знает, что осталось так мало времени! – уже не скрывая волнения, заговорил Бранемер. – Эта зима, да вторая, а там и все! Если до следующего Медвежьего дня он домой не воротится и жену не возьмет, пропадет совсем, навек зверем лесным останется!

– Это ты думаешь, что времени осталось мало. А для парня молодого год с четвертью – это Ящерова бездна времени! – Лютава снисходительно улыбнулась. – Не помнишь, как сам был молодым? Да и долго ли жену найти? Мало ли на свете девок? Этого добра ни сеять, ни жать не приходится.

– Да кого он в лесу найдет! – Бранемер горестно махнул рукой. – Девку найти невелик труд, да разве такому, как он, любая девка в жены сгодится? У нас ведь все с тобой было сговорено! Или ты забыла? Где невеста его, что ты мне обещала?

– Да вот! – Лютава невозмутимо показала туда же.

Бранемер снова поднял глаза и увидел, что неподалеку от ножа, на ладонь повыше, воткнуто обычное веретено, обвитое серой шерстяной нитью.

– Вот и она, невеста ваша. Рядышком с ним сидит уже восемь лет. Как объявится сынок твой, так и за невестой поедем.

– Да как же он объявится? – Бранемер терял терпение.

– Как срок придет.

– Да срок уже выходит!

– Успокойся, княже! – с увещеванием, будто ребенку, сказала Лютава и положила ладонь ему на грудь. – За год с четвертью за Греческое море можно съездить и назад воротиться.

И Бранемер умолк, будто забыл, из-за чего волновался. Лютава никогда не была красавицей, и никогда он не был в нее влюблен, даже тогда, когда намеревался взять в жены. Но близость этой женщины делала с ним что-то странное: завораживала, подчиняла. Если бы, скажем, оба они овдовели, теперь он ни за что не согласился бы на ней жениться, опасаясь целиком подпасть под ее волю. Лютава не пыталась внушать страх, но Бранемер с огромным трудом боролся с ощущением, что она все знает гораздо лучше него и самое для него подходящее – просто покориться ей и делать, как она скажет. Для князя это никуда не годится! И пусть даже она умна и худого не посоветует – он предпочитал думать своей головой и не приехал бы к ней сюда, если бы не боязнь навек лишиться единственного сына, а с ним возможности продолжить род.

– Это ты виновата! – глядя ей в глаза и с трудом выдерживая ее сочувствующий, почти ласковый взгляд, пробормотал он. – Это из-за тебя он стал таким…

– Я тебе только волю богов передала, – мягко отозвалась Лютава, не проявляя ни малейшей обиды. – Да и никто тебя их советы принимать не неволил.

Бранемер молчал, потому что это была правда. Но, вот уже восемь лет напряженно раздумывая обо всем произошедшем, он не мог отделаться от впечатления, что Лютава, причастная к появлению его сына на свет, влила в жилы младенца кровь оборотней, хотя не состояла с юным Огнесветом Бранемеровичем даже в отдаленном родстве.