все заплевать. Лучше! Если ты о нашей стране вообще ничего не знаешь, как можно ее охаивать? Вот я дожил до сорока двух лет и то не могу сказать, что видел нашу страну. Может быть, и умру, никогда не увидев Средней Азии, Урала, Кавказа, Якутии… А ты… Эх, Санька!..»
В другой раз он сказал: «Самое худшее, что может испытать человек в жизни, — это самоуспокоенность. Когда все кажется законченным, правильным, сделанным и тебе остается только легонько скользить по ровненьким рельсам, проложенным кем-то другим. Вот такое скольжение и превращает человека в рациональную амебу».
Он всегда радовался, когда удавалось сделать что-нибудь новое. Наверное, это перешло и ко мне. Я радовался, когда в радиокружке впервые смонтировал транзистор на пяти триодах и он сразу заработал без всякой настройки. Я танцевал, как индеец, когда построил палатку. Я стал уважать сам себя, когда удалось добыть огонь. Я гордился, что отыскал мидий и умею складывать нодью, как настоящий таежник. Я жалел, что руки мои еще неловки и не все умеют делать. И что я еще очень мало знаю. Эх, если снова попаду на Большую землю, как я буду учиться! Какие книги читать! Почему я раньше не обращал внимания на справочники? А ведь я помню, у нас в библиотеке я видел специальную книжку по ориентированию. Такую черненькую, карманного формата, с вытисненными на обложке знаками зодиака, и называлась она «В мире ориентиров». Помню, я ее тогда перелистал, посмотрел какие-то схемы и отложил в сторону. Нет, теперь только справочники. И настоящие, серьезные книги о путешествиях. Прав был отец: ничего я еще не видел и не пережил. Остров — мое первое серьезное испытание. Выдержу, — значит, буду немножко ближе к настоящему человеку. А не выдержу… никто об этом и не узнает. И хорошо. Значит, ни черта я не стоил в жизни и недостоин ее.
Весь этот день я обдирал со скал мидий. Теперь я уже не выбирал самых крупных — брал всех подряд. На берегу выросла целая сопка из раковин. На катере нашел самое холодное место — рундук в ходовой рубке. Я вычистил его, застелил дно полиэтиленовой пленкой и на нее сложил свой припас. Со стороны раковины выглядели кучей грязных камней, но для меня ничего на свете дороже не было: в рундуке хранилось несколько дней моей жизни.
Надо еще раз попробовать рыбалку. Вдруг выйдет?
Я заметил, что, чем холоднее становились дни, тем меньше крабов встречалось на берегу. Жаль, что так и не удалось поймать ни одного крупного, — они здесь почему-то очень осторожные. А в маленьких нечего есть.
Потом я снова подумал о доме. Надо бы найти для него место недалеко от палатки и от источника, чтобы зимой было недалеко ходить за водой. Пожалуй, надо начать подбирать камни для стен. Выстроить такую халабуду вроде искусственной пещеры и чтобы внутри огонь можно было разводить. Крупные щели между камнями заткнуть пленкой. Крышу — из моей палатки. Сверху придавить ее булыжниками, чтобы не снесло ветром… Хватит ли у меня сил построить такую?
На катере я боялся оставаться. Во время приливов вода далеко заливала берег и не доходила метров на двадцать до камней, в которых заклинился катер. Во время штормов она, наверное, будет клокотать совсем рядом, а может быть, и заливать катер. А осенние штормы в Охотском море — ой-ей… Я видел у нас на станции. По три дня не высунешься из дому, хотя наша бухта и считается тихой. А если опять придет большая волна, катер запросто может слизнуть.
На другое утро я поднялся к палатке и осмотрел все вокруг. Самое удобное место было у каменной плиты, с которой я в первый день услышал ручей. Этот огромный камень мог служить задней стенкой дома. Нужно только пристроить к нему еще две стены и сверху все накрыть толстыми досками. После волны толстых мокрых досок на берегу было сколько угодно. Я их не использовал на топливо: пропитанные морской водой, они очень плохо горели, да и сушить такую доску нужно несколько дней. А вот если из них сделать крышу, они на ветру просохнут сами собой.
Я начал подыскивать камни для стенок. Несколько больших нашел сразу, но потом дело остановилось. Попадались или такие, какие я не мог сдвинуть с места, или очень маленькие и округлые, их никак нельзя было положить один на другой. Вот если бы глина… Но глины на острове я не видел. Только крупный песок и щебенка. В конце концов мне удалось выложить стены высотой до коленей, и на этом дом остановился.
А что, если соорудить шалаш из досок между этими стенами и сверху обложить его камнями? Сделать такую пирамиду. Ветром ее продувать не будет. От дождя — полиэтилен. Доски для шалаша нужны длинные, но я как-нибудь ухитрюсь втащить их на гору. Безвыходных положений нет.
Еще один день я потратил на доски. Мне казалось, что на берегу их валяется видимо-невидимо, но, когда я пошел вдоль линии прибоя, оказалось, что их всего пять. Они были разной длины и ширины и кроме воды еще жирно пропитались мазутом. Когда я ухватил одну за конец и попытался вытащить из кучи грязи и водорослей, я так измазал до локтей руки, что отмывал их часа три.
Вот тебе и шалаш…
Нет, надо обдумать все хорошенько.
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
А раковины, которые я добыл, начали портиться.
Я с тоской смотрел на скалы, обросшие мидиями. Они стали мне недоступны. Вода в море сделалась почему-то такой холодной, что обжигала ноги. Оставались только саранки.
Я нашел еще одну «плантацию» на западном склоне сопки. Но луковицы так надоели, что, когда я жевал их, горло схватывало тошнотой.
А что, если рискнуть? Еще раз?
Я отыскал свои удочки. Очистил десяток мидий. Проверил крючки на шнурках. Они сидели крепко. Каждый шнурок был метров по десять длиной. Если не выйдет, ну что ж… Зато если выйдет…
И вот я снова на той скале, с которой пробовал первый раз. Прилив затопил ее до половины. Вода мутная, темная — от одного взгляда на нее становится холодно. В ней крутятся какие-то лохмотья, стебли, серая пена.
Накалываю комочек мидиевого мяса на крючок и сдвигаю его до самого ушка, чтобы рыба не сдернула наживку сразу. Опускаю лесу в пену, шевелящуюся под скалой.
Ровный, без порывов ветер несет со стороны сопки. Мокро чавкает между камнями опускающаяся и поднимающаяся вода. Лесу
