эта улица превращалась в спальню для множества маленьких черных пони и больших черных собак. Они по-всякому укладывались поперек дороги, и отличить их, одинаково черных, друг от друга возможности никакой не было.
Попозже Майк пробирался по дороге и споткнулся о черное животное. Будучи человеком вежливым, он пустился в извинения.
— Хорошая собачка. Умная собачка. Милый ты песик! — сказал он умиротворяюще.
Песик ответил ему пронзительным злобным ржанием. Майк от неожиданности попятился и наступил на другое спящее тело.
— Извини, лошадка, — торопливо сказал он, пятясь в другую сторону.
Я наткнулся на него несколько минут спустя, и он был в полном смятении.
— Слушай! — зашептал он тревожно. — Надо выбираться отсюда! Мало того, что на тебя ржет чертов пес. Но когда лошади начинают рычать, значит, пора отчаливать!
Гостеприимство басков оказалось именно таким, каким нам его описывали. К полуночи всякая официальность нашла свой конец в крепких растворителях, и веселье поднялось такое, что собакам и лошадям спать больше не пришлось. Они угрюмо побрели на футбольное поле, чтобы переночевать там, но я вернулся на мою шхунку.
С востока подул легкий бриз, и хотя это был всего лишь нежнейший зефир, я опасался, что «Ишь ты!» пришвартовалась не слишком надежно. Я сварил себе кофе и расположился на палубе, втягивая носом сгущающийся туман и слушая неторопливые вздохи длинной океанской зыби, облизывающей сваи. Мало-помалу я осознал, что с невидимого океанского простора доносятся новые звуки. Приглушенный стук, медленные биения сердца, производить которые был способен только одноцилиндровый двигатель. Кто-то поздно ночью пробирался в микелонскую бухту на небольшом суденышке. Оставалось только надеяться, что эти кто-то знают, куда направляются, потому что видимость теперь ограничивалась двумя-тремя ярдами.
Несколько минут спустя шум двигателя сменился тишиной. Затем раздалось шипение разрезаемой носом воды и что-то мягко стукнулось о борт «Ишь ты!».
— Эй, там, бросайте фалинь, и я вас пришвартую! — крикнул я во тьму.
Несколько мгновений длилось молчание — молчание, чуть нарушаемое тяжелыми свистящими вздохами, а затем дрожащий голос нерешительно осведомился:
— А вы кто?
— «Итшатшазале Алай» из Сен-Пьера.
— Господи Иисусе, приятно слышать! Мы-то думали, вы сторожевой катер и сцапаете нас. Думали, нам конец!
Кто-то бросил мне трос, я закрепил его, и на палубу «Ишь ты!» вскарабкались две фигуры в клеенчатых плащах. Братья Мануэль, представились они.
Это вот Алмон, а это вот Хондас. Алмону, старшему, было под пятьдесят — плотный коренастый мужчина с красным лицом в тяжелых складках и с сумасшедшими голубыми глазами. Хондас, моложе его года на два, был даже еще более плотного сложения, но с темными волосами, темными глазами и кожей. Однако они были похожи в том, как улыбались не только тому, что говорили им, но и тому, что говорили сами. Жизнерадостная парочка!
И парочка, испытывавшая неимоверное облегчение, как я узнал, когда они спустились за мной в каюту согреться ромом и кофе. Они сообщили, что следуют из Солбис-Коува в бухте Хермитидж на ньюфаундлендском берегу в сорока милях от Микелона.
— Нам капелюшка-другая требуется, — объяснил Алмон. — И, мил человек, как мы к тебе приткнулись, то и подумали, не иначе нас полиция поджидает. И тут уж добра не жди! — Против обыкновения, его улыбка поугасла.
— Ага! — подхватил Хондас. — Забери они нас, Солбис-Коуву туго пришлось бы: на той неделе свадьба, а выпить и глотка не найдется!
После того как братья согрелись, я отправился с ними в селение познакомиться с их поставщиком, местным рыбаком, который подрабатывал «экспортом» и который принял их с распростертыми объятиями. После общих заверений, что ветер не посвежеет, я уступил их настояниям, остался посидеть с ними на кухне, пока они толковали об «игре».
Сто сорок с лишним лет назад английское правительство по настоянию алчных торговцев Сент-Джонса решило положить конец свободной торговле между мелкими рыболовными портами южного берега Ньюфаундленда с Сен-Пьером и Микелоном. И началась борьба, продолжающаяся по сей день. Власти называют это войной с контрабандой, а участники — просто «игрой».
В течение жизни семи-восьми поколений в туманные ночи из маленьких ньюфаундлендских бухт выходили рыбачьи суденышки и пробирались в непроницаемом мраке по бурным волнам к Микелону или Сен-Пьеру. В старину они меняли наживку, лососей, дрова, мясо карибу и меха на сахар, муку, одежду, чай и ром.
В последнее время положение изменилось. На южном побережье Ньюфаундленда больше нет нехватки ни в чем, кроме как в алкогольных напитках, — тут ничего не изменилось. Ночные гости Микелона теперь платят наличными, но не за ром, а за чистый спирт. «Алки», как его называют, поставляется без налогового сбора в пятилитровых банках (по две банки в ящике) или в двадцатилитровых металлических канистрах примерно по пятьдесят центов за литр. Литр алки, разведенный водой в надлежащей пропорции, крепостью равен трем-четырем квартам нормального виски.
До объединения с Канадой ньюфаундлендские власти располагали для войны с контрабандой только старыми таможенными катерами, команды которых, все уроженцы Ньюфаундленда, сочувствовали рыбакам. Однако после объединения превентивные обязанности были возложены на Королевскую канадскую конную полицию — заведомо компетентную и черствую организацию.
КККП всерьез взялась за прекращение «игры», используя быстроходные суда вроде «Комиссара Вуда», настоящей канонерки в пол-эсминца величиной с командой из двадцати — тридцати полицейских, обеспеченной скорострельным орудием, радарами, специальными радиопередатчиками и еще множеством современнейших приспособлений для поддержания закона и порядка. По всем практическим расчетам, КККП должна была бы выиграть «игру» с завязанными глазами. И то, что она победы не одержала и все еще не одерживает, является неопровержимым доказательством всей силы духа независимости, сметки, сноровки, закаленности и жажды рыбаков Южного Ньюфаундленда.
Когда братья Мануэль вернулись на свое суденышко, я помог им его нагрузить. Груз состоял из шести ящиков спирта — итого двенадцать банок. Пока мы устанавливали ящики, я заметил в трюме какие-то мешки. Хондас обвязывал каждый ящик тросом, а к другому концу привязывал мешок. В мешках была соль. Солью ничего не подозревающее канадское правительство снабжало рыбаков бесплатно — восхитительная ирония! Братья объяснили мне, что соль — их «страховка».
— Если катер заметит нас, мы выкидываем ящики с мешками за борт. Соль тяжелая и утягивает ящики под воду, и они там остаются, пока соль не растворится в воде. А за сколько времени, это зависит от того, сколько соли и в каком она мешке. Пятьдесят фунтов в простом мешке растворятся за пятнадцать часов, а в мучном — так почти через сутки. Рассчитать можно точно. И как подойдет время ящикам всплыть, то поблизости парочка шхун будет треску ловить чин чинарем. Ребята с них ящики в трюм опустят, треской укроют, и
