— Хорошо, — соглашаюсь я. — Но, если честно, не понимаю, что же такого неправильного я натворил.
Лайза Смит ошеломлена моим ответом.
— Так вы считаете, что ничего такого неправильного не сделали?
— Именно так.
— Неужели вы не понимаете, что мы с вами находимся в таком положении, когда нам полностью доверяют? — Директор школы кладет ногу на ногу и начинает нетерпеливо постукивать мыском своего огромного армейского сапога о рабочий стол. — Неужели вы не понимаете, что начали злоупотреблять своим положением?
Я никогда не рассматривал свое поведение с этой точки зрения. Мне почему-то казалось, что все здесь находятся на равных. Я, конечно, понимаю, что при этом я остаюсь их учителем, а они, соответственно, — моими ученицами. Но это же не дети! Они уже взрослые женщины. Многие из них ориентируются в жизни гораздо лучше меня. И при этом они все очень молоды, прекрасны и впереди у них целая жизнь. Да, конечно, для них я навсегда останусь парнем с мелком в руках. Но зато время на их стороне, у них впереди годы, которые они могут прожигать по своему желанию. И мне всегда казалось, что все это позволяет считать нас равными, словно их юность выравняла наши шансы. Ведь молодость имеет свою особенную силу, свой удивительный статус.
Но не стану же я объяснять это своей начальнице, директору школы!
Поэтому угрюмо сообщаю:
— Они достаточно взрослые, чтобы соображать, что делают. А я не из тех, кто влюбляется и женится на слишком юных существах.
— Но вы же их учитель. И поэтому несете определенную ответственность. А вы посмели злоупотребить своим положением, да еще в самом худшем смысле!
Поначалу мне кажется, что она уволит меня прямо сейчас. Но внезапно выражение лица Лайзы смягчается. Она произносит:
— Я понимаю вас. Вы считаете, что я — настоящая бой-баба и мне очень неприятно видеть, как кто-то умудряется прекрасно проводить свое свободное время.
— Совсем нет, что вы! Все совсем не так! — восклицаю я, хотя именно об этом я и думаю.
— Я хорошо понимаю окружающие нас соблазны и стремления плоти. Я, между прочим, в свое время умчалась на остров Уайт за Диланом и понимаю, что случается, когда люди начинают сближаться и вдруг оказываются совершенно одни в укромном уголке. Но я не могу потворствовать половым отношениям между моими учителями и ученицами. Еще один такой поступок, и вы будете уволены. Надеюсь, это понятно?
— Совершенно понятно.
Я киваю, но в то же время про себя думаю, что меня уже ничем не остановишь! В нашем городе полно молоденьких женщин, которые ищут друзей, романтических отношений и немного помощи в изучении английского языка. И хотя меня только что предупредили в первый и последний раз, все у меня будет хорошо. И никогда больше мне не придется страдать от одиночества. При этом я не делаю ничего предосудительного.
Вы мне нравитесь, вы очень милый.
Ну и что же в этом плохого?
Когда боль в спине и пояснице усиливается настолько, что мне уже не помогают никакие таблетки, я отправляюсь на прием к врачу. Поначалу он смотрит на меня так, словно я явился к нему со своими очередными психосоматическими проблемами. Ну вроде того, что во время сердечных приступов мое сердце почему-то становится похожим на тяжелую непереваренную котлету. Но когда я в своем рассказе дохожу до ангела, которого пытался повесить на макушку искусственной елки в квартире у бабушки, он просит меня снять рубашку и исследует мое тело.
Затем доктор с сожалением сообщает, что ничем не сможет мне помочь.
— Поясница — такая хитрая и коварная штука! — сочувственно качает он головой.
По пути домой я случайно сталкиваюсь с Джорджем Чаном. Он возвращается от «генерала Ли» со свертком в руках и направляется в ресторанчик «Шанхайский дракон», чтобы помочь родным с приготовлением ланча. Джордж смотрит на меня и тут же спрашивает, что со мной случилось.
— Потянул спину, — мрачно сообщаю я. — Хотел нарядить елку для бабушки.
Он просит меня пройти вместе с ним в ресторан. Я напоминаю, что мне нужно быть на работе, но он делает замечательную вещь, которую я уже не раз замечал за его женой. Он ведет себя так, словно я ничего ему не говорил, а он, соответственно, ничего не слышал.
Мы заходим внутрь «Шанхайского дракона», и Джордж просит меня встать спокойно и не двигаться. После этого он приближает к моей пояснице свои ладони. Нет, он не дотрагивается до меня, но вот что странно: я совершенно отчетливо начинаю чувствовать тепло. Ощущение такое, словно стоишь возле затухающего костра. Ну и как все это объяснить?!
Затем он велит мне чуть-чуть нагнуться вперед и слегка похлопать себя по пояснице ребрами ладоней. Я повинуюсь и сразу же перевожу на старика изумленный взгляд. Потому что именно в этот момент со мной происходит нечто непостижимое. Боль в пояснице постепенно стихает.
— Что случилось?
Но Джордж только улыбается.
— Как вам это удалось?
— Продолжай проделывать это упражнение. — Он тоже наклоняется вперед и начинает быстро, но очень аккуратно «молотить» свою собственную поясницу. — Каждый день по несколько минут. Но не сильно, не увлекайтесь. Хорошо?
— Но что… что это было, Джордж?
— Очень простое упражнение «чи кун».
— А что такое «чи кун»?
— Любое упражнение, где используется «чи», называется «кун чи». Понятно? Чтобы быть здоровым. Чтобы изгнать болезни. Чтобы заниматься военным искусством. Чтобы стать просветленным.
— Просветленным?
— И все это «чи кун». Всегда помни о «чи». Ты не забыл, как говорил мне, что у тебя нет «чи». Помнишь?
Мне стыдно за себя:
— Помню.
— Сейчас тебе чуточку легче?
— Намного легче.
— Может, в тебе все же есть «чи»?
— Наверное.
— Тогда приходи в парк утром в воскресенье.
— И вы будете меня учить?
— Буду тебя учить, — негромко произносит Джордж, словно ворчит на меня.
— Что же заставило вас изменить свое мнение?
— В воскресенье утром. И не опаздывай.
В этом году, отмечая Рождество, я еще раз убедился, что выживать можно и нужно.
В долгих промежутках между рождественским пирогом, фильмами-блокбастерами и трусливым приездом моего отца с подарками и поздравлениями в самую последнюю минуту у меня оставалось время, чтобы все хорошенько обдумать и кое-что понять.
Так как в школе иностранных языков Черчилля теперь, как выяснилось, патрулирует своеобразная «полиция нравов», мне кажется, что на работе я вряд ли кого-нибудь найду. Поэтому я решаю перейти на систему частных уроков и с этой целью помещаю в специальном журнале для объявлений рекламу. Ее размещают сразу после рубрики «Знакомства». Вот ее текст:
Вы хотите хорошо знать английский язык?
Квалифицированный педагог предлагает частные уроки.
Приходите, мы можем помочь друг другу.
Затем я завожу пластинку Синатры со своими любимыми песнями и принимаюсь терпеливо ждать.
18
Приятно начинать новое дело в такой чудесный день.
В парке, на коротко подстриженной траве, сверкает чуть заметная изморозь, а над нашими головами привычный плоский серый саван сменился голубым небосводом. Погода стоит ясная, как в августовский денек. И хотя при выдохе из наших ртов вырываются крохотные облачка пара, нам с Джорджем приходится прищуриваться от яркого солнечного света. Мы стоим лицом друг к другу.
— Тайчи-чуань, — говорит он и тут же комментирует. — Неодолимый и непобедимый кулак.
— Жутковато звучит, — понимающе киваю я.
Но Джордж игнорирует мое замечание.
— Полностью расслабься. Все движения мягкие. Все расслаблено. Но при всем этом движения воинственные. Понятно?
— Пока не очень.
— Западные люди считают, что тайчи-чуань очень красивый стиль. Очень мягкий.
— Верно.
— Но тайчи-чуань — это система самообороны. Каждое движение имеет свою причину. А не делается просто так, для красоты. — Его руки будто скользят по воздуху. — Блок. Удар. Тычок. Удар ногой. Перетекающее движение. Все движения всегда как бы перетекающие. И всегда очень мягкие. Это понятно?
Я киваю.
— Тайчи-чуань полезен для здоровья. От стресса. Для кровообращения. Для жизни в современном мире. Тайчи-чуань не самое плохое военное искусство в мире. — Его темные глаза светятся. — Самое сильное.
— Понятно.
— А вот стиль шен.
— Что еще за стиль?
— Стиль шен. Многие стили происходят от известных династий. Стиль ян, стиль ву. А вот стиль шен.
Я не совсем понимаю, что он пытается мне рассказать. Как что-то может быть одновременно и мягким, и жестким? И как могут нежные движения превращаться в то, что со стороны больше напоминает разминку боксера?
