литовских владений (по-видимому, к Мценску, чей воевода участвовал в военных действиях), где пробыл восемь дней, а затем отправился в Рязанскую землю; здесь его и настигли литовско-русские отряды{775}.
Вряд ли причиной двух подряд нападений на Одоев была какая-то особая неприязнь Борака и Худайдата к одоевскому князю, поскольку эти ханы сами враждовали друг с другом. Нет оснований и предполагать, что они думали обосноваться в верховских землях, как это пытался сделать в 1437 г. потерявший власть в Орде Улуг-Мухаммед, так как Борак и Худайдат в момент походов к Одоеву занимали в степи доминирующее положение — изгнанником являлся Улуг-Мухаммед. Действия Худайдата были направлены в первую очередь против Литвы: от Одоева он идет к литовским пределам и отступает от них вынужденно, в ответ на поход хана снаряжается литовское войско. В погоне за Бораком также участвовал служивший Витовту воевода Григорий Протасьев. Скорее всего, действия обоих ханов были связаны с уходом в Литву Улуг-Мухаммеда: они пытались нанести удары по литовским землям, очевидно, в местности, через которую двигался во владения Витовта их противник.
Таким образом, с достаточной степенью уверенности можно полагать, что Улуг-Мухаммед находился в Литве не только в конце 1424 — начале 1425 г., но и осенью 1422 г., во время одоевского похода Борака. В марте следующего, 1423 г. митрополит всея Руси Фотий привозил Витовту духовную грамоту Василия Дмитриевича, в которой великий князь Литовский объявлялся в случае смерти Василия гарантом прав его сына (своего внука){776}. А сразу следом за Фотием в Литву отправились великая княгиня Софья Витовтовна, привезшая восьмилетнего Василия Васильевича на свидание с дедом в Смоленск{777}. Очень вероятно, что именно тогда все еще находившийся в Литве (поскольку Борак доминировал в степи по меньшей мере до лета 1423 г.) Улуг-Мухаммед и выдал на имя сына великого князя ярлык. Инициатива в этом, можно полагать, исходила от Витовта, желавшего таким образом еще более оградить владельческие права внука от возможных притязаний со стороны его дядьев с отцовской стороны{778}.
Последний период правления Василия Дмитриевича не был отмечен яркими политическими событиями в московско-ордынских отношениях, но именно к нему могут быть отнесены примечательные явления в общественной мысли, связанные с новым осмыслением побед Дмитрия Донского.
Наиболее ранним памятником Куликовского цикла является, по-видимому, «Задонщина» — произведение поэтического склада, созданное в своем первоначальном виде еще до конфликта с Тохтамышем{779}. Автор «Задонщины» вкладывает в уста бегущих с поля битвы татар слова «А на Русь нам уже ратью не хоживати, а выхода намъ у рускых князей не прашивати»{780}. Они были актуальны в 1380–1382 гг., отобразили тот общественный подъем, на гребне которого Дмитрий Иванович решился фактически не подчиняться и законному «царю» — Тохтамышу. Что касается летописного рассказа о Куликовской битве свода начала XV в. (дошедшего в составе Рогожского летописца и Симеоновской летописи), то он относительно невелик и не содержит подробностей хода сражения. Рассказ тех же летописей о битве на Боже, несомненно менее масштабном событии, фактически равен по объему и лишь немного уступает по степени оценки важности победы{781}.
Иное дело — повесть о Куликовской битве Новгородско-Софийского свода, созданная, скорее всего, в конце 10-х или в 20-х гг. XV в.{782} Положив в основу рассказ свода начала XV в.{783}, ее автор расширил повествование в несколько раз, внеся в него множество подробностей (достоверность большинства из них не вызывает серьезных сомнений{784}) и усилив пафос оценки победы{785}.
Другим произведением, создание которого относится к той же эпохе{786}, явилось «Слово о житии и преставлении великого князя Дмитрия Ивановича, царя русьскаго». В нем также подробно говорится о победе над Мамаем, и Дмитрий прославляется как победитель «поганых Агарян». Как и в Повести Новгородской IV — Софийской I летописей о Куликовской битве, Мамаю приписывается желание разорить церкви и извести христианство. Наиболее примечательным является неоднократное (не знающее аналогов во всей предшествующей русской истории) именование великого князя «царем»: 1) в заглавии; 2) в словах доноса врагов Дмитрия Мамаю, что «князь великий Дмитрии Ивановичь себе именуеть Рускои земли царя»; 3) в обращении русских князей и вельмож к Дмитрию «Господине Рускои царю»; 4) в авторских словах «еще же дръзноу не срамно рещи о житии сего нашего царя Дмитрия»; 5) в плаче княгини над умершим мужем; 6) в словах «Егда же успе вѣчнымъ сномъ великии царь Дмитрии Рускыя земля»; 7) в авторском риторическом вопросе «Комоу приподоблю великого сего князя, Рускаго царя?»{787}. Очевидно, в глазах автора «Слова» право на такое титулование давало независимое правление Дмитрия (в 1374–1380 гг.) при отсутствии реально правящего царя в Орде. У самого Дмитрия Донского такие претензии не прослеживаются, речь следует вести об осмыслении событий в конце первой четверти XV в. человеком, который был свидетелем еще одного периода отсутствия в Орде «нормальной ситуации» — времени правления Едигея (около двадцати лет в общей сложности).
В целом Василий Дмитриевич по отношению к Орде продолжал политику отца, хотя предпочитал более осторожную тактику (возможно, под влиянием отроческих впечатлений от разорения Москвы Тохтамышем и пребывания в заложниках при ханском дворе). Он признавал свое вассальное положение по отношению к законным ханам. При правлении же временщика-узурпатора великий князь, не стремясь обострять ситуацию (и даже пытаясь использовать ордынскую военную помощь в своих интересах), фактически вел себя как независимый правитель. Главным приобретением Василия стало Нижегородское княжество; получив его в пожалование от ордынского хана, великий князь затем был вынужден отстаивать это приобретение от притязаний местных князей, поддерживаемых Ордой. И в периоды, когда в Орде не было, с московской точки зрения, «законной» власти, он делал это достаточно решительно (походы 1399, 1402, 1411, 1414–1415 гг.).
Глава восьмая
В преддверии решающих перемен:
Василий Васильевич
(1425–1462)
При вступлении Василия Васильевича на престол у него сразу же разгорелся конфликт со старшим из дядьев — Юрием Дмитриевичем; поводом для него послужила нечеткая формулировка механизма передачи власти на случай смерти Василия Дмитриевича в завещании Дмитрия Донского: «А по грѣхом, отьимет Богь сына моего, князя Василья, а хто будет подъ тѣм сынъ мои, ино тому сыну моему княжь Васильевъ оудѣл»
