— Это что — угроза самоубийства? — спросил доктор Грегори.
— Нет, — сказала она.
— В таком случае, если никто не намерен вас убить, я надеюсь, вы как-нибудь доживете до этого времени?
Убить!
Изабел поспешила в соседний дом повидаться с Майей. Ее душевное смятение улеглось, как спадает в кастрюле закипевшее молоко, если плеснуть в него ложечку холодной воды. Голова ее, возвещая об опасности, безжалостно отбросила все, что исходило из сердца, словно ее отчаяние, растерянность и чувство утраты были всего лишь предметами роскоши, вполне уместными в мирное время, но вряд ли во время войны.
— Майя, — сказала Изабел, — мне припомнилось кое-что. Судьба любовницы президента Сукарно. Одни говорили, что она была учительницей музыки, играла на фортепьяно, другие — что она пела в ночном клубе. Главное, что у нее был ребенок от президента, сын; они жили в Маниле. Но когда мальчику исполнилось шесть лет, она стала обращаться за деньгами, требовала, чтобы признали и ее, и сына. Оба тут же погибли во время автомобильной катастрофы. И на этом бы все и кончилось, но насчет этой аварии стали задавать вопросы, и люди президента попытались сфабриковать дело против ее брата, который действительно всегда знал больше, чем ему было положено. Но это не прошло, вмешалась пресса, брат был спасен. Президента, возможно, случайно, но скорей всего по политическим мотивам убили, хотя, конечно, матери и ребенку от этого легче не стало. Они уже были мертвы. Какой урок можно из этого извлечь, Майя?
— Что лучше жить на Западе, чем на Востоке, — сказала Майя.
— Вероятно, — сказала Изабел, — когда на карту поставлены могущество, власть и престиж мужчины, жизнь и счастье женщин и детей не имеют значения. Женщины должны научиться увертываться от бомб и напалма, ядовитых веществ и тому подобного и притом — жить своей обычной жизнью. Мне это не очень-то нравится.
— Ей следовало помалкивать, — сказала Майя. — Если бы она не принялась отстаивать свои права, она до сих пор была бы жива.
— Мне тоже следует помалкивать в своей программе, — сказала Изабел. — Я должна говорить о цветном меде и дамбах в то время, как весь мир разваливается на части. Я ручная женщина, Майя. Домашняя кошечка, любимица всей семьи; я открываю рот и говорю только то, что всем приятно, я не хочу никого огорчать.
— Это не твоя программа, — напомнила Майя.
— Это их программа. Ты участвуешь в ней лишь благодаря их любезности.
— Понятно, стоило заявить, что она певичка из ночного клуба, все повернулись к ней спиной.
Певичка все одно, что проститутка, а проститутка — не человек, ее, как животное, можно безнаказанно убить. Вся разница в том, что их истязают еще при жизни. Но у нее был сын — сын президента, поэтому ее нельзя было так просто скинуть со счетов. Ее чрево выполнило свое назначение, и она понесла от мощи президента и дала жизнь его сыну, и даже ходили слухи, будто она действительно учит людей музыке — терпеливо и спокойно делает наш мир лучше. Это привело всех в такое замешательство, что ей пришлось исчезнуть.
— Видимо, оказалась для политиков твердым орешком, — сказала Майя.
— Дело не только в этом, — сказала Изабел.
— А возможно, она требовала слишком много денег. Мы никогда этого не узнаем. Без сомнения, в то время это всем казалось важным, но теперь с режимом Сукарно покончено — на благо или во вред. Никто ничего не помнит.
— Я помню ее, — сказала Изабел. — И сына президента. Надежда настоящего, надежда будущего.
Изабел взглянула на часы.
— Придется попросить Дженифер забрать Джейсона, — сказала она. — В который раз. Сегодня очередь Хомера, но где он? Справедливости и равенства в браке достичь не легко. Все в порядке, когда нами движет разум, но как редко это бывает.
— Самое главное, — сказала Майя, — остаться в живых.
— Я знаю это, — сказала Изабел, улыбаясь своей удивительной улыбкой и глянцевито поблескивая синяком. — К этому я и прилагаю все силы.
25
Дэнди Айвел метался по комнате, руки сцеплены за спиной, плечи опущены, голова — вперед. Точно так же, как маленький Джейсон в Лондоне. Джейсон, расхаживая взад-вперед, смотрел мультик про Пучеглазого; перед Дэнди на экране мелькали другие образы: Элфик, погружающийся в Изабел, вздымающийся над ней. Пленка бежала слишком быстро, все это казалось гротеском. Однако, когда Изабел вскрикнула — а Дэнди ни разу не удалось этого добиться, — ему стало горько.
— Достаточно, — сказал Максуэйн. Дэнди побагровел и покрылся потом. Максуэйна беспокоило его кровяное давление; их кандидат все время был на грани гипертонии; хотя нормальная половая активность помогала ему держаться в форме, половая активность в сочетании с душевными переживаниями только ухудшала положение. Сердце Дэнди билось слишком сильно, кровь слишком быстро мчалась по жилам, артерии сопротивлялись; внутренние баталии, жестокая война между его стремлением к победам и жаждой мира — и то, и другое имело союзников в его организме — грозили ему гибелью. Максуэйну было очень трудно решить, на чем остановить свой выбор — на том, что Дэнди должен знать, или на том, что он предпочел бы не знать. Было бы легче, если бы Дэнди вообще не участвовал в принятии решения, но для этого время еще не пришло. И гипертония не была достаточно серьезной, чтобы представлять физическую угрозу здоровью, разве что политическую, если о ней пойдут толки. Гарри постарался скрыть остроту проблемы даже от Пита и Джо.
— Достаточно, — повторил Максуэйн, но никто не передал киномеханику, чтобы он остановил проектор. Тени на экране зачаровывали, гипнотизировали. Элфик отдохнул, снова начал.
— Зачем вы мне это показываете? — потребовал Дэнди. — Какой в этом толк? Это вторжение в основное гражданское право человека: право на добропорядочную личную жизнь.
— Сэр, — сказал Пит, — а) ни один из них не является гражданином Америки и б) она ведет вовсе не добропорядочную жизнь. Мы видели сегодня убедительный тому пример на этом экране.
— Полагаю, она ведет такую же жизнь, как большинство из нас, — сказал Дэнди.
— Но не такую, как большинство американских матерей и дочерей, сэр, которые возложили на вас свои упования, — сказал Пит.
Максуэйн покачал головой, и Пит умолк.
26
Изабел была уже сверху Элфика, шея вытянута, голова откинута назад. Дэнди прекрасно понимал, чего хочет его команда. Они хотели изгнать ее из его сердца так же, как изгнали ее из его ума. Он расстался с ней ради будущего — картинка, в которую она не вписывалась. А теперь он должен расстаться с памятью о ней, а вместе с тем и с верой в то, что любовь и власть, мужчина и женщина, земля и огонь могут гармонировать, слиться между собой. Он должен извлечь Пиппу Ди из той формы, в которой она была отлита — блестящий, с иголочки новый суррогат, плод человеческих рук, — смахнуть с нее пыль и быть довольным. Глядя сейчас на Изабел, нет никаких оснований думать, что когда-то он был для нее средоточием жизни, а она — для него.
