здоровье жука!» Тост повторяется до тех пор, пока жук не оживёт и не начнёт ползти. Здесь все играющие пьют: «За отбытие жука!» и «За удачу в пути!». Когда жук доползёт до края стола, все пьют: «За прибытие жука!» Если после этого жук свалится кому-нибудь на колени, то тогда отмеченный жуком счастливец провозглашает тост: «Спасибо за то, что он меня заметил!» Пьют все, а сам счастливец — двойную дозу. Если жук упадёт на пол или уползёт неизвестно куда, то тогда все пьют со словами: «Мы тебя не забудем!» и «Ты всегда с нами!». Здесь кто-нибудь должен поднять жука или взять другого и снова положить жука на стол со словами: «Спасибо тебе за то, что ты есть!» Все, встав, пьют: «За встречу с жуком!» Далее игра повторяется, предполагая, что жук, как и прочие участники игры, способен на импровизацию.
В городских условиях, за неимением жуков, можно использовать тараканов. Конечно, бешеная подвижность последних способна испортить игру. Поэтому таракану оставляют только две лапки, остальные — удаляют.
Известно, что многие фанаты специально для этой игры приобретают особых, экзотических жуков, таких как жук-носорог, жук-олень и скарабей.
Кстати, исторические корни этой игры находятся как раз в Древнем Египте, где упомянутый скарабей играл отнюдь не увеселительную роль, но исключительно религиозно-мистическую. Это значит, что во время такой игры многие древние египтяне рисковали своей жизнью. Например, после слов «Спасибо за то, что он меня заметил!» счастливчик, здесь — несчастный, приносился в жертву жуку.
Современный вариант игры с жуком, несколько издевательский по отношению к последнему, является естественной реакцией людей на произвол насекомых.
Лиловая нить
Подъезжая к станции и глядя на природу, у меня слетела шляпа.
«Ха, ха, ха!» — кричат крашеные попугаи.
А что тут особенно смешного?
Ну, слетела шляпа с головы подъезжающего к станции созерцателя.
И что? Неловкость житейская и неловкость сказанная — всего и делов-то! Да. Станция — смешное слово, необязательное. Возьмите другое — остановка. Пункт.
Но крашеные попугаи заранее, ещё «до опыта», до того, как она слетела, издевательски хохочут и издалека меня приветствуют: «Эй, шляпа!»
И я их — также — приложив ладонь к козырьку. Но тут ветер — срывает фуражку и укатывает её прочь с ускорением. Не прямо, но дугообразно; мчусь за ней по кривой.
Слышу, как крашеные попугаи ухохатываются: «Вот так — и ЧЧ!»
А что ЧЧ?
В «У моря» ЧЧ носил свой котелок на привязи (к воротнику) — чтоб котелок взлетал, но не укатывался. В «У моря» также были представлены укатывающиеся: канотье деревенского дурака и цилиндр бегемотоподобного злодея. Правильный вопрос: «У моря — какого? Атлантического или Тихоокеанского?»
Написано: «At the sea». И всё. Знающий поймёт.
Крашеные передразнивают: «Какое море? Какое!?»
Кажется, море их не интересует. Им нравится кричать: «Какое море? Какое!?» — с разными интонациями.
И слышать в ответ: «Какие какаду, какие!?..»
Щекастые, в леопардовой шапочке адмиралы. Губки поджав, в гипюровой кофточке пеструшки Сафо.
Бесстрастные клоуны, боже мой, в мантии жёлто-белой, как флаг Ватикана, — подплывают. «Смотреть привыкни равнодушно» — так им велели, вот они и уставились — нарисованными циркулем окружностями с жирной точкой внутри.
Не то что мой Верлиока — яростным оком вращает, налитым кровью.
Единственным, как у циклопа.
Есть там место, куда я больше — ни ногой! Там обрываются рифы и текут два потока. Они не смешиваются. Одно течение — кобальта голубого, другое — ультрамарина. Плаваешь в одном потоке — не видишь другого. Это очень тревожное место, где болтающаяся нога не чует под собой никакой опоры, даже мыслимой.
Есть место в «Тихом Доне», где мужик, заснув по пьяни, проваливается под лёд — вместе с телегой и лошадью. Едва успев выскочить из телеги, встал мужик у полыньи с кнутом — зачем ему кнут? Вот и кинул он его в полынью со словами: «Иди и ты туда же!» Иногда я вижу эту картинку — в «размагниченном» состоянии и в необычном ракурсе: лошадь медленно падает на меня, но только падает, не упала.
В коралловых рифах важно не задеть калошу. Много здесь застревает разного барахла — древнего и новейшего. Например, чёрные очки, свежие. Волна ли их с берега утащила, или они выпали из яхты. Но если калоша — то это мурена. Угнездила своё змеиное тело в глубокой расщелине, наружу выставила пасть, как сапог с надорванной подошвой. Для самообороны я сделал себе острогу. Сам смастерил крюк и наточил его. Но в солёной воде острога мгновенно заржавела, как ружьё Рип ван Винкля.
Не рекомендуется: смотреть из воды наверх — что там.
Высокий купол. Как в хрустальном магазине — люстры с длинными подвесками.
Тихо позвякивают.
Ныряю за вторым глазом.
Первый — в склеротических прожилках глаз гипертоника.
Он же — глаз козла желтоокого с вертикально сузившимся зрачком.
Он же — с горизонтальным зрачком в виде правильного чёрного прямоугольника. В нептуньем царстве лекальных форм и арабесок такой угловатый геометризм воспринимается как дьявольщина.
А рожа?!
Нашенская. С арабесками. И с гипертрофией кожи носа и щёк, кажущихся (есть гипертрофия, всего остального нет).
И с обезображенными подглазьями — без глаз. Нет, один имеется — где-то там, в изнанках этого олицетворённого мешка. Но и он исчезает, вдруг сокрытый чёрным облаком. Ядовитым (я весь чешусь).
Облако рассеивается. Никого.
Водоросли…
однообразно переплетаются и вдруг устремляются в сторону — это здешний ветер — течение — их треплет, но я этого не чувствую. Нет, вдруг что-то прижимает меня к скале, мягко придавливает. Вижу разные стайки — перечёркивая друг друга в одном потоке умчались. Вот он.
Боится, угрожает. Разноцветен, блёкл, пятнист. Прячется, но для вида.
Прыгает одним боком, глядит одним глазом. Где второй?
Любопытен. А ну-ка брошу ему кольцо — подымет ли, уволочёт ли, как сорока, в своё гнездо? Наденет ли?
Мысль:
если человек способен утонуть в ванной, то для чего ему дана глубина в 12 километров?
Я ныряльщик не опытный, но настырный. Вынырнул — вдохнул — нырнул снова. Но от этого лёгкий шум слышится, белый: «Где второй глаз?» Это навязчивая идея. Но безобидная. Хуже — навязчивая мелодия. Какая? «Где-то за рекой, где-то за рекой кто-то громко крикнул что-то, вроде „раз-два-три!“. Раз-два-три! Раз-два-три! Раз-два-три меня погубит. Раз-два-три! Раз-два-три! Раз-два-три меня спасёт».
Рыба «Турецкого марша» Моцарта. Всякий раз, когда я её прослушиваю, некоторые такты оказываются лишними, но потом — недостающими. Заглушается не «Турецким же маршем» Бетховена — там ничего запоминать не хочется, — но «Болеро» Равеля:
«Стой, кто идёт?!.. Я кому сказала:
