я пойду к психотерапевту, обращусь за помощью! Вы не можете отослать меня, сэр!
В ответ я набрасываюсь на него с кулаками, ударяя в живот с такой силой, что он сгибается пополам и давится рвотой.
— Если мне снова придется попросить тебя уйти, я пущу пулю тебе в голову.
— Да... сэр, — его лицо бледно, искажено страданием, но он, спотыкаясь, выходит из комнаты.
А я бросаюсь обратно к Ане. Она пришла в сознание и ворочается на кровати.
— Мы уже закончили? — бормочет она. — Черт, это больно.
— Мне жаль, мне так жаль, — начинаю наносить мазь на порезы, и она вздрагивает.
— Знаю, — ее голос — хриплый стон. Она пытается сесть, но снова падает на кровать, тяжело дыша. — Как только увидела на экране твоего отчима и Пашу, я поняла, что происходит. У тебя не было выбора.
Мое сердце наполняется облегчением. Она понимает. Она прощает меня.
— Я не позволю этому повториться.
Аня качает головой.
— Если это даст нам время, тогда делай то, что должен. Я с тобой, Костя. Пока знаю, что ты на моей стороне, я могу вынести все что угодно.
Она понимает. Она все еще со мной. И, Боже мой, она самая сильная женщина из всех, кого я знаю.
Но пока медленно, осторожно обрабатываю ее раны, меня пробирает озноб. Что бы ни делал, кто-то из тех, кого люблю, будет обречен на жизнь в муках из-за меня.
Глава 20
Я велел Леониду переехать из коттеджа в дом, чтобы заменить Александра. Александр в панике. Последние пару дней он несколько раз писал мне, моля о прощении. Но прекратил после того, как я ответил, что если он напишет мне еще хотя бы раз, я найду его и живьем шкуру спущу.
Никогда не забуду выражение дикого ликования на его лице, когда он хлестал Аню. Явное свидетельство возбуждения.
Знаю, что буквально уничтожил Александра, и он может предать меня. Может позвонить отчиму и рассказать все, тогда я труп. Но я также знаю, что он никогда этого не сделает. У Александра, как и у всех в Братве, есть моральный кодекс. Моральный кодекс, который не понять постороннему, но если ты даешь клятву верности, она на всю жизнь.
Это то, с чем сейчас борюсь сам, потому что то, что я делаю, может быть расценено как предательство. Я давал клятву перед Старейшинами. С гордостью пошел по стопам отца. Но мой отец никогда не торговал женщинами. А мне и в страшном сне не могло привидеться, что Егор попросит меня о чем-то таком.
Но в то время я уважал Егора. Думал, он боготворит мою мать — и, вероятно, так оно и было, когда я давал клятву. Мне было двадцать, после смерти отца прошло четыре года. Они были женаты всего несколько лет, и она была красива, элегантна, стремилась нравиться. Со временем, кажется, блеск угас. А отчим никогда не был из тех мужчин, которые любят; он лишь жаждал обладать. Покупал и продавал автомобили, дома и часы стоимостью в миллионы долларов, но от жены так легко не мог избавиться. Братва по-своему очень традиционна. Развод сродни поражению.
Так что он застрял с женщиной, которая уже не молода и приелась. Она нужна ему лишь в качестве разменной монеты, с помощью которой можно контролировать меня.
А я оказался в плену жизни, которой никогда не желал. Сочувствую Михаилу: он, как и я, подписался на образ жизни с определенными правилами и ожиданиями, а затем правила изменились. Когда вступали в Братву, мы не ожидали, что будем торговать женщинами.
Сколько бы ни ломал голову, я не вижу выхода. Мужчины, что следят за сестрой, готовы в любой момент вломиться в лагерь и забрать ее, но это равносильно объявлению войны отчиму. И у меня нет ни малейшей возможности вытащить маму из особняка. Повар и пара пожилых горничных по-прежнему верны мне, но они бесполезны против армии телохранителей, окружающих дом.
А мама все еще находится в отрицании. Если скажу, что, по моему мнению, отчим отравлял ее или делал что-то, от чего она болела в течение последнего года или около того, не думаю, что она поверит. Все ее существо заточено под брак. Если мама уйдет от мужа, то будет чувствовать себя так, будто потерпела неудачу в своем единственном предназначении. Так что даже если попрошу своих людей помочь ей сбежать, скажем, во время шоппинга, она не согласится и сразу помчится обратно к отчиму.
Аня потихоньку восстанавливается, ходит по дому, хромая и морщась от боли при каждом движении. Краснота в местах ударов понемногу спадает, и думаю, что все заживет, практически не оставив шрамов. Я купаю ее, промываю раны, приношу еду и делаю все, что в моих силах. Даже сижу рядом и смотрю с ней дурацкие романтические комедии.
— Теперь ты знаешь, что это настоящая любовь, раз я терплю все это дерьмо, — говорю ей на третью ночь после порки. Наклоняюсь и доливаю себе водки. Ее стакан еще наполовину полон, она возится с ним уже целый час.
Ее смех звенит, как серебряные колокольчики. У нее самый красивый смех. Почему я не замечал этого раньше? Наверное, потому что у нее было не так уж много поводов искренне смеяться, по крайней мере, рядом со мной.
— Да брось. Я же смотрела с тобой эти военные боевики и не жаловалась.
— Но они занимательные. И это не чистая фантазия, в отличие от вот этого, — указываю на экран, где мужчина врывается в церковь, чтобы признаться в любви девушке своей мечты, пока та не успела выйти замуж за занудного неудачника с благими намерениями.
— Ты бы не ворвался в церковь, чтобы помешать моей свадьбе? — она притворяется обиженной.
— За кого ты там замуж собралась? — возможно, это звучит более угрожающе, чем я планировал. Ее глаза расширяются от удивления, а затем она смеется.
— Немножко ревнуешь?
Одна мысль о том, что кто-то другой смеет прикоснуться к ней, заставляет мои внутренности кипеть от ярости.
— Ревную и сильно. Да поможет Бог любому другому мужчине, к которому ты проявишь интерес.
Ее улыбка печальна и задумчива.
— Всегда был только ты, Костя.
«Ну, она не девственница, значит, у нее был кто-то еще, по крайней мере, один раз», — с горечью думаю про себя. Но я не вправе поднимать эту тему. Она практически умоляла меня пригласить ее на свидание, а я стоял в стороне, как последний
