в стране, – Остерман, Миних, Волынский и князь Черкасский – представил императрице новый план кампании. Главный удар должен был быть нанесен по крепости Хотин. Потеря этой крепости облегчила бы положение Австрии и переломила бы ситуацию в пользу антитурецкой коалиции.
Город Хотин существовал еще в IX–X веках, но своим местом в истории он обязан двум разыгравшимся у его стен битвам. Первая состоялась в 1621 году, когда головорезы-запорожцы Петра Сагайдачного остановили наступление турок и спасли Речь Посполитую. Второй надлежало свершиться в 1739 году.
Хотин был великолепно укреплен. Его цитадель, возведенная в XV веке господарем Стефаном Великим, до сих пор поражает воображение. В начале XVIII века европейские инженеры возвели внешние укрепления, по последнему слову фортификационной науки того времени. Именно в Хотине советские кинематографисты снимали осаду Ла-Рошели и других знаменитых крепостей.
Шестидесятитысячная русская армия двигалась от Киева через Васильков (тот самый, которым не в добрый час овладел в январе 1826 года восставший Черниговский полк). Входившие в нее казачьи части, пользуясь тем, что основные силы неприятеля отошли к Хотину, разграбили и сожгли Могилев-Днестровский и Сороки (ныне неофициальную столицу восточноевропейских цыган, а тогда в основном еврейское местечко). Это заметно подняло боевой дух войска.
Дальше русские наступали двумя колоннами. А. И. Румянцев (отец фельдмаршала, дед дипломата и библиофила) демонстративно шел на Хотин, а основные силы во главе с самим Минихом продвигались к крепости тайно, через Черновцы и ущелья Хотинских гор (южных отрогов Карпат).
16 августа 1739 года у селения Ставучаны, в тринадцати верстах от Хотина, 58-тысячная армия Миниха встретила 80-тысячное турецко-татарское войско. Миних и здесь воспользовался обманным маневром.
Утром следующего дня 9-тысячный отряд под командованием Георга Бирона (брата фаворита) переправился через реку Шуланец и нанес удар по правому (более укрепленному) флангу турок, а при первом же сопротивлении повернул назад. Приняв это за бегство всей русской армии, турецкий военачальник Вели-паша перебросил дополнительные силы с левого фланга на правый, чтобы “развить успех”. В этот момент на левом фланге начали форсировать реку главные силы русских. Ни кавалерия, ни конница турок не могли сдержать их наступления. Сам Хотин на следующий день сдался без единого выстрела. Русские потеряли убитыми всего 13 человек. Уже 1 сентября победоносная русская армия вступила в Яссы. Казалось, что Молдавия и Валахия (современная Румыния) в руках у Анны. “Означенная виктория дает нам надежду к великому сукцессу, понеже армия совсем в добром состоянии и имеет чрезвычайный кураж”, – докладывал охваченный эйфорией Миних. Для него это было апофеозом, вершиной карьеры. Этот бой был выигран им не благодаря удаче или численному превосходству, а исключительно военным искусством. Теперь он доказал всем, что он не только хороший инженер, дельный администратор, ловкий придворный, неотразимый кавалер, но и выдающийся военачальник. Ему уже исполнилось 56 лет – старость по меркам того века! – но он был силен и бодр, как юноша. Главное в жизни – впереди. Все, однако, сложилось иначе. Из двадцати восьми оставшихся лет двадцать Миниху предстояло провести в ссылке, в заснеженном Пелыме…
Да и победа оказалась в общем-то бесполезной: очередные поражения австрийских союзников и их выход из войны заставили русских согласиться на не слишком почетный мир. В результате четырехлетней тяжелой и в целом успешной войны империя получила назад только Азов, и то без разрешения его укреплять.
Но студент из Фрейберга, до которого дошла весть о великой виктории, всего этого, конечно, знать не мог.
5 Штелин утверждает, что “Ода государыне императрице Анне Иоанновне на победу над турками и татарами и на взятие Хотина”[53] была написана в подражание “Оде принцу Евгению” Гюнтера и что “целые строфы оттуда переведены”. Штелин был одним из первых читателей оды, но в данном случае его подвела память. Историк Шлёцер, почти ненавидевший самое память о Ломоносове (и имевший к тому свои основания – см. Главу девятую), просто пишет, что тот “не столько подражал Гюнтеру, сколько переводил его” – но он явно повторял чьи-то чужие слова. Морозов, сравнив тексты двух од, пришел к однозначному выводу: совпадает строфика, отдельные риторические фигуры, есть сходство в тоне, в композиции, но нет ни одного текстуального совпадения.
Если Гюнтер сразу берет быка за рога, то русский поэт более робок: он начинает, как велят законы риторики, с экспозиции.
Восторг внезапный ум пленил,Ведет на верьх горы высокой,Где ветр в лесах шуметь забыл;В долине тишина глубокой.Внимая нечто, ключ молчит,Которой завсегда журчитИ с шумом вниз с холмов стремится.Лавровы вьются там венцы,Там слух спешит во все концы;Далече дым в полях курится.Не Пинд ли под ногами зрю?Я слышу чистых сестр музыку!Пермесским жаром я горю,Теку поспешно к оных лику.Врачебной дали мне воды;Испей и все забудь труды;Умой росой Кастальской очи,Чрез степь и горы взор простриИ дух свой к тем странам впери,Где всходит день по темной ночи.
Удивительный контраст даже с лучшим у Тредиаковского той поры! Не говоря уж о звоне и музыке новорожденного русского ямба – на две строфы лишь одна стилистически наивная и неловкая, на нынешний слух, строка: “Внимая нечто, ключ молчит, который завсегда журчит”.
Дальше начинаются разветвленные барочные сравнения, обличающие в молодом русском поэте изощренного читателя силезских лириков. “Тьмы татар” (противники именуются только так: слово “турок”, видимо, кажется Ломоносову не освященным старославянской традицией и потому менее поэтичным) движутся на русских так:
Корабль как ярых волн средиКоторые хотят покрыти,Бежит, срывая с них верьхи,Претит с пути себя склонити;Седая пена вкруг шумит,В пучине след ее горит…
Навстречу им русские:
Как сильный лев стада волков,Что кажет острый ряд зубов,Очей горящих гонит страхом,От реву лес и брег дрожит,И хвост песок и пыль мутит,Разит извившись сильным махом.
Как почти всегда в барочной поэзии, образ оказывается сам по себе не менее, если не более важен, чем та мысль, тот реальный процесс, который он иллюстрирует.
Все это – лишь прелюдия, которую венчает гениальная пятая строфа:
Не медь ли в чреве Этны ржетИ, с серою кипя, клокочет?Не ад ли тяжки узы рветИ челюсти разинуть хочет?То род отверженной рабы,В горах огнем наполнив рвы,Металл и пламень в дол бросает,Где в труд избранный наш народСреди врагов, среди болотЧрез быстрый ток на огнь дерзает.
Тут не знаешь, чем больше восхищаться: мощью и энергией первого четверостишия или великолепной звукописью пятой, шестой и седьмой строк, изобретательностью, с которой Ломоносов описывает “высоким” риторическим языком артиллерийскую канонаду, при том почти имитируя ее звон и мерный грохот… Или совершенно незабываемым и неповторимым – “в труд избранный наш народ”. (Избранный, благословенный, Новый Израиль, призванный победить “агарян” – “род отверженной рабы”, но избранный – “в труд”. Какая отчетливость и какая смелость исторического самосознания – в эпоху растерянных себялюбцев!) Или неожиданным – “среди врагов, среди болот”?
Сражение, описанное Ломоносовым, – лишь яркий до неправдоподобия сон. Реалистических батальных сцен, которые есть у Гюнтера, здесь не встретишь и, если у немецкого поэта на пирушке по случаю заключения мира пьет и хвастается такой живой и узнаваемый Ганс, то в конце оды Ломоносова “солдатскую храбрость” и наступившую “тишину” воспевает совершенно безликий “пастух”. В чисто риторических местах влияние предшественника сказывается сильнее:
…Над войском облак вдруг развился,Блеснул горящим вдруг лицом,Умытым кровию мечомГоня врагов, Герой открылся.
Имеется в виду Дмитрий Донской. Затем являются Петр (единственный, названный по имени) и “смиритель стен Казанских” – Иван Грозный. Все они благословляют Анну, продолжательницу их дела. У Гюнтера так же точно появляются победители “агарян” – Скандербег и Годфрид Бульонский… А также Ахилл и Эней, признающие превосходство принца Евгения. Поразительно, кстати, что у Ломоносова имя полководца, одержавшего победу, – Миниха – не упоминается вообще, а из вражеских военачальников фигурирует лишь почему-то Колчак-хан, чья роль в битве была второстепенной (он командовал одним из флангов). Подробности сражения интересуют его мало, как и мечта о Константинополе. Хотинская победа – лишь повод для языковой, ритмической, звуковой работы, для ярких образов, неожиданных оборотов (“Но враг, что от меча ушел, страшится собственного следа”) и смелых гипербол. Геополитика – лишь источник пышных топонимов:
Дамаск, Каир, Алепп сгорит;Обставят росским войском Крит;Евфрат в крови твоей смутится[54].
Но впервые эти имена и названия были так произнесены русской музой…
“Письмо о правилах российского стихотворства”, приложенное к оде, удивляет – в сравнении с трудом Тредиаковского, совсем не кратким – своим лаконизмом. Ломоносов не исследует, не доказывает – он конспективно излагает выводы, к которым пришел после
