Не возникало сомнений, что кто-то, узнав, что Гитлер собирается назначить Эрнста Рема возглавлять СА, устроил утечку его писем в прессу. Этот кто-то мог находиться только внутри самой партии. И имелся лишь один человек, который был серьезно заинтересован в том, чтобы подорвать его шансы и смутить Гитлера, информировав широкую публику о гомосексуальных наклонностях Рема. Этим человеком был Герман Геринг, который сам хотел возглавить СА.
Однако Гитлер отказался смущаться или менять свое решение. Он разразился бранью в адрес «низких очернителей» «честного борца за справедливость» и пообещал, что придет день, когда он получит удовлетворение за это «грязное и отвратительное оскорбление». А пока Рем должен был оставаться «моим верным начальником штаба, теперь и после выборов».
Геринг перенес разочарование с подобающей выдержкой и принял вместо этого должность политического уполномоченного фюрера. Он приветствовал Рема, когда тот прибыл, чтобы принять руководство СА, но продолжал испытывать к нему жгучую зависть.
Как потом оказалось, напрасно.
Смерть Карин
К 30-м годам Берлин превратился в город диких контрастов. В Немецком театре шел один из шедевров десятилетия, новая постановка Максом Рейнхардтом «Сна в летнюю ночь». Молодые актеры труппы как будто витали в воздухе, уносясь в чарующий мир шекспировских фантазий, и искрометная легкость их игры оттенялась послеобеденной отягощенностью публики, сытое самодовольство которой заставило даже социалиста-аристократа графа Гарри Кесслера, в других отношениях бесстрашного антифашиста, проникнуться душком антисемитизма.
«В первом ряду партера, — написал он в своем дневнике, — сидели бывший кронпринц и его жена. Его волосы уже стали совсем пепельными, почти седыми, его жена — полная, пожилая женщина. Тем не менее он сохранил все манеры неизменными со времен своей офицерской молодости, стоя в антрактах среди публики с сигаретой, свешивающейся изо рта, или с надменным видом шествуя взад и вперед, услужливо придерживая двери перед входившими и выходившими толстыми старыми евреями… Передавшееся ему по наследству гогенцоллерновское отсутствие вкуса достигло в нем масштабов поистине монументальных».
А по улицам тем временем маршировали нацисты, и этот спектакль вызвал у Кесслера такой комментарий: «Просто наизнанку выворачивает от такой упрямой тупости и озлобленности».
В тот день нацисты прошествовали по Лейпцигерштрассе, разбивая витрины универмагов, и вышли на Потсдамерплатц, выкрикивая свои лозунги: «Германия, пробудись!», «Смерть иудам!» и «Хайль Гитлер!»
«По большей части эти нацистские отряды состоят из юных подонков, которые начинают вопить, едва полицейские пускают в ход свои резиновые дубинки, — продолжает комментировать Кесслер. — Я никогда прежде не видел такие толпы в этих районах… Эти бесчинства напоминают мне дни перед самой революцией, с такими же массовыми митингами и такими же праздными личностями, слоняющимися повсюду и участвующими в демонстрациях. Если правительство не предпримет жестких мер, мы сползем в гражданскую войну. Сегодняшние же беспорядки нам уже обойдутся, по моим оценкам, в сумму потерь на бирже от пятисот миллионов до миллиарда марок и изъятием обратно иностранных вложений».
Эти события имели место как раз перед тем, как Эрнст Рем принял на себя руководство СА, когда коричневорубашечники Вальтера Штеннеса, подстрекаемые своим командиром, еще раз вышли из подчинения. Штеннес вполне резонно подозревал, что долго не продержится при новом начальстве, и решился на последнюю попытку сохранить СА под своим контролем. Перед тем как выступить маршем, он обратился к своим штурмовикам с демагогической речью, очень похоже подражая Гитлеру, превознося превосходство пулемета над избирательной урной и насмехаясь над гомосексуалистом «в кружевных трусиках», который собирался их возглавить. Разве они хотят, чтобы ими командовал неженка, маменькин сынок? И когда они громко ответили, что нет, он крикнул:
— Тогда пойдемте и покажем этому содомиту, на что способны мужчины!
Это был вызов не только Рему, но и Гитлеру, так как это он его назначил, и реагировать им следовало немедленно. Фюрер дал Рему полную власть, и новый начальник штаба СА стал действовать быстро и безжалостно. Через сорок восемь часов после марша по Лейпцигерштрассе все подчиненные Штеннесу командиры или исчезли, спасаясь бегством, или лежали в больницах с проломленными головами или переломанными костями. Рем созвал своих старых товарищей еще с дней Мюнхенского путча, многие из которых разделяли его сексуальные предпочтения, и они показали мятежным коричневорубашечникам, что если гомосексуалистами они и были, то маменькими сынками — никак нет. Сам Вальтер Штеннес покинул нацистскую партию и примкнул к «Черному фронту» Отто Штрассера, и теперь Рем мог без помех заняться организацией буйных и недисциплинированных орд штурмовиков.
1931-й был очень тяжким годом почти для всего мира, но для Германии особенно. В других странах депрессия привела к возникновению длинных хлебных очередей, но в Германии не хватало даже хлеба, за которым могли бы выстраиваться очереди. Теперь союзники наконец осознали, что побежденный противник не может продолжать гигантские выплаты, взваленные на него в Версале, и американцы убедили остальных разрешить временное прекращение репараций, и этот шаг был назван в честь американского президента «мораторием Гувера». Но, чтобы его оздоравливающий эффект сказался на экономике Германии, требовался срок, а нацисты тем временем продолжали стричь политические купоны с не уменьшающейся пока массовой нищеты.
Для Германа Геринга это был какой-то странный период, потому что каждый новый успех партии и повышение его собственного положения сопровождались ухудшением состояния Карин. За весну 1931 года она очень сильно сдала, ее сердце стало таким слабым, что она часто часами лежала как бы без сознания. И вот однажды, когда Карин находилась в подобном состоянии, наблюдающий ее доктор, отвечая сокрушенному Герингу, сообщил, что надежды больше нет и она должна скоро умереть.
Карин не подала виду, что слышала эти слова. Она ничего не сказала Герингу, но по секрету поделилась с Фанни.
— Теперь я знаю, что значит умереть, — сказала она ей, когда находилась в сознании. — Я слышала об этом от доктора. Он признался Герману, что больше ничего не в силах для меня сделать, положение безнадежно. Когда я это услышала, я ничего не почувствовала и ничего не могла сделать, ничего не могла сказать, даже не могла открыть глаз. А потом неожиданно увидела перед собой дверь, высокую и чудесную дверь, излучающую яркий свет, моя душа освободилась, и я почувствовала свою земную жизнь позади и ощутила новый, восхитительный и совершенно не выразимый словами мир. Я знала, что если пройду через эту дверь, то уже не смогу вернуться. Тут я почувствовала присутствие Германа — и поняла, что не могу позволить себе покинуть его сейчас.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
