— Кого-то эти слова мне напоминают. Стиль знакомый.
Стелламарис улыбнулась.
— Тогда полагай, что не сказка это, но меня все ж не перебивай.
Поглядела девица на роженицу и говорит:
— Выбирай теперь. Или оба умрут, и мать, и дитя, или один сын у тебя останется. Считай, мертвые они.
— Делай что знаешь, — говорит Бран. — Ни в чём тебя не упрекну.
Достает лекарка самозваная из сумки склянку и нож….В общем, напоила она еще живую Альбе сонной водой и вырезала сомлевшего ребенка из её чрева. А потом стала его окунать то в горячую воду, то прямо в талый снег. Ожил младенец и так-то шибко закричал!
— Нет у него матери, не будет и чем кормиться, — говорит Бран.
Альбе-то во сне, на нее наведенном, скончалась.
— Я тебе сюда молочную козу за рога притащу, — говорит девушка. — Неужели так мало тебе платят, что и на это не хватит?
— Сколько ни есть, всё на похороны уйдет, — отвечает он.
— Пустое, — отвечает она. — Сам ведь знаешь.
И ведь в самом деле — говорится, что никого им не пришлось хоронить, будто растаяло тело пришелицы в дальнем тумане, что её вытолкнул из себя, и в морской пене, которая породила.
— Всё равно, — отвечает Бран, — медь из моих рук как река течет, а серебро частыми каплями сочится.
Тогда говорит девушка:
— Будут у тебя верные деньги, если мою беду своими руками разведёшь.
— Какую такую беду?
— Нужен мне меч, какие в твоих родимых краях делают, а мне в здешних — не хотят и более того не умеют. Чтобы прямой клинок был мне по грудь, а рукоять длиной в обе моих ладони, ни больше, ни меньше. И яблоко на конце рукояти — такого же веса, как сам клинок. И чтобы не ржавел он, не тупился и лёгок был в моих руках, точно дуновение ветра.
— Зачем тебе это? — спрашивает Бран. — Ты ведь не воин.
Видишь ли, о том, что не отковать ему такое оружие, Бран даже не заикнулся. Ведал заранее, что сумеет.
— Да, — говорит она. — Я не солдат, а лекарь. Но такой, что не от одних хворей лечит, а и от самой жизни.
— Быть того не может, — говорит кузнец.
— Уж как-нибудь поверь, — смеется девушка. — Так сделаешь? Сколько скажешь — столько и заплачу. Что решишь — то и дам тебе.
— Уговор, — Бран ей отвечает. — Только не насчет этого клинка, но насчет второго, если он тебе занадобится. Пока-то одним золотом или серебром с тебя возьму — знаю, что этого звону ты припасла ровно столько, сколько надо.
И по рукам ударили.
— Откуда она знала, что он такой добрый оружейник, если до того он этого не показывал? — спросила Фрейя.
— Сказка это, разве не помнишь?
— А из чего Бран должен был отковать двуручник?
— Может быть, принесла она ему железо вместе со звонкой платой, а, может статься, и сам он разведал самородное. В Готии его немало.
Вот минует месяц — нет меча. А девушка всё ходит к мастеру, мастерово дитя обихаживает. Ладный сынок у кузнеца. Веселый, смышленый да здоровенький. Проходит другой — опять дело не сладилось. Говорит девица:
— Чего недостает тебе, кузнец? Железо имеется, огонь в печи жаркий, молот тяжел, наковальня широка, руки твои сильны.
— Три вещи нужны, чтобы отковать такой меч, какой ты хочешь, — говорит Бран. — Три священных влаги: материнское молоко, отцово семя и кровь будущего владельца, чтобы все их в один узел связать.
— Кровь я тебе дам. Что до семени твоего — не стоит и спрашивать. Но молоко — как его взять у мёртвой и похороненной?
— Когда кормила Альбе наших близнецов в Счастливых Землях, — отвечает кузнец, — изобильна была она молоком, вот и отлил я сущую малость в серебряную флягу. Не прогоркло оно за время скитаний и не свернулось, а до сей поры оставалось свежим. Уж о нём-то не беспокойся. Но за это всё будешь передо мной в долгу вдвое большем.
Надрезала девица себе кровяную жилу над сосудом, влил в него Бран молоко из серебряной фляги и прочее, что положено, сотворил. И в первый расплав добавил.
Долго после того работал кузнец, но отковал меч такой, как надо, и вручил девушке. А потом говорит:
— Сделать тебе еще и ножны к нему?
— Не стоит. На то у меня свои мастера найдутся.
Завернула клинок в свою глухую накидку и унесла.
С той поры славен сделался Бран: добрые оружейники везде в почете. И богат, и уважаем: слово к слову, монета к монете прибавлялись. Сын тоже был ему в радость — любую речь прямо с губ схватывал, любое тонкое ремесло прямо в руки ему шло. И учителя его добрые учили, но более сам Бран, что не только в железном деле понимал, но и цветные камни умел верно поставить, и на арфе сыграть, и слагать новые, и петь древние сказания, в которых излагал и предсказывал судьбы людские.
Вот еще через двадцать лет приходит к нему в кузницу та женщина: не состарилась вовсе, но расцвела необычайно и одета сплошь в меха и парчу.
— Нужен мне другой клинок, — говорит Брану. — Теперь я знатная дама, да такая, что не только женщины, но и сильные мужи ходят под моей рукой. И на поединках приходится по временам сражаться — честь свою защищать. Хочу спаду о четырех гранях и в два моих пальца шириной, стройную и гибкую, как молодой древесный ствол, смертоносную, будто жало, и чтобы чашка у рукояти вмещала семь унций красного вина. А молоко для колдовства у меня в грудях своё.
— Скую я тебе такой меч, — говорит Бран. — Только не забыла ли ты давешний уговор?
— Помню, — отвечает женщина. — Работа моя — заставлять других платить их долги вплоть до самого последнего, так как же я сама свои позабуду? А вот что тебе надобно за прошлое и за будущее — говори немедля.
Снова говорит ей Бран:
— Ножны для меча у тебя свои найдутся или опять взаймы возьмешь?
— Свои собственные, — отвечает.
Сбросила тут же, у широкой наковальни, свой драгоценный наряд, легла на нее навзничь и приняла живой Бранов клинок в свои бархатные ножны.
С тех пор стали они с Браном жить как муж и жена. Не изо дня в день, конечно, — временами наезжала, песни Брановы слушала и сама свой голос приплетала, приемным сыном своим любовалась и одаривала обоих мужчин от своих королевских щедрот. А уж сынок-то был и собою дивно хорош, и учен, и все как есть юницы на него заглядывались, только ни одна ему не была по душе. Уехал он позже из родных мест многим хитрым наукам учиться и стал в конце вельми многоумным клириком.
Сам Бран уже давно не только богатство имел и не только славой причащался, но и властью. Давно забыли в округе, что он пришлец.
Так снова двадцать лет прошло. Поседел Бран, да только не слишком на нем это сказалось. И всё потому, что, как говорили, не желал свою сухопутную карру на каменные стены сменять и дышал вольным морским ветром.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
