полу.
- Не стоит беспокойства, мисс Прайс, - отозвался он через силу, расстегнув на жилете несколько пуговиц, - Момент слабости. Вы же знаете, с возрастом старые раны все чаще дают знать о себе.
Сэнди, нахмурившись, налила ему в стакан воды и щедро разбавила сельтерскую из пузатой бутыли со «Старым монахом», которую извлекла из-под стола.
Пойло было варварским, совсем не похожим на те коктейли, что мастерски готовил доктор Фарлоу, но Лэйд проглотил содержимое стакана одним глотком.
- Вот как? И что за раны болят у вас, мистер Лайвстоун?
Наверняка, в этот раз ей было чертовски тяжело сдержать улыбку. Проще представить себе петуха, исполняющего итальянскую арию, или шотландца-мецената, чем старого толстого Чабба, рассудительного владельца бакалейной лавки, участником хоть какой бы то ни было завалявшейся войны. Она не знала о той войне, которую он уже двадцать лет вел со всем островом – со всем миром.
- Не знаю, - честно сказал он, - Но, судя по самочувствию, я получил их где-то между Битвой при Кресси[8] и Барселонской осадой[9].
- Вам сорок четыре года, мистер Лайвстоун. Вы не старик.
Немного отдышавшись, Лэйд погрозил ей пальцем.
- Господи, Сэнди, ты столько времени работаешь на Лайвстоуна и Торпа, а до сих пор не поняла главного правила торговли. Если хочешь сбыть греческие оливки – уменьшай их возраст. Если хочешь сбыть мужчину – увеличивай!
- Я внесу это в наш прейскурант, - серьезно кивнула Сэнди, - Думаю, если не задирать цену выше двух шиллингов, мы сбудем вас еще до начала ноября.
- Тебе лучше бы думать о том, что как сбыть тот бочонок скипидара, что я неосторожно купил, и который до сих пор торчит тут. Он испорчен и от него разит, как от старого китобоя!
Кажется, я привык к ней, подумал Лэйд, отставив пустой стакан. Не так, как привыкают к вещам, не так, как я привык к хитрому Дигги. Мисс Прайс молода, красива, обладает бесчисленным множеством достоинств, среди которых чувство юмора – лишь самое малое. Она находит удовольствие в том, чтобы днями напролет сидеть в пропахшей керосином каморке, украдкой читая книжку, и, кажется, не видит ничего ужасного в обществе старого брюзги мистера Лайвстоуна. А еще у нее превосходная память, но я искренне благодарен Новому Бангору за то, что он не сохранил в ней воспоминаний о том где, когда мы с ней познакомились – и при каких обстоятельствах.
- Мне пора, мистер Лайвстоун, - Сэнди улыбнулась ему, поправив жакет, - Гроссбухи в порядке, корреспонденция поставщикам отправлена. Я могу быть свободна?
Вероятно, она не вкладывала в эту фразу никакого особенного смысла, но Лэйд, услышав ее, стиснул зубы.
«Я могу быть свободна»?
Нет, подумал он, к несчастью не можешь. Это то единственное, чего я не могу тебе дать, Сэнди.
- Разумеется, мисс Прайс. Доброй ночи.
- Доброй ночи, мистер Лайвстоун. Я заварила чай с молоком, ночь будет сырой, вам пригодится…
Я должен сделать это, подумал Лэйд. Не ради себя – я с самого начала знал, что мне не суждено живому покинуть Новый Бангор. Ради нее. Пусть даже это причинит ей чудовищную боль. Мне придется рискнуть. Иначе я не сумею разглядеть того, кто придет в сумерках.
- Мисс Прайс!
Она еще не успела выйти, только положила руку в тонкой перчатке на рукоять двери.
- Что? Ах да, чайник в вашем кабинете, я же забыла вам…
- Есть кое-что, что мне нужно вам рассказать. Прямо сейчас, если вы не против.
Это был не тон мистера Лайвстоуна. Это был другой тон – голос, который очень редко звучал в Новом Бангоре.
- Конечно, я…
- Простите меня, мисс Прайс, - сказал он быстро, - Если я совершаю это, то только потому, что не хочу потерять вас. И мне искренне жаль за… все то, что вы испытаете.
Прежде, чем она успела удивиться, Лэйд прикрыл глаза и быстро произнес:
Радуйся, нежная мать, -
В битве убийца убит.
Пой свою песню опять, -
Недруг в могилу зарыт.
Злой кровопийца,
Таившийся в розах,
Пойман, убит и зарыт![10]
Произнося это, он сам испытывал физическую боль. Словно каждая строка была тупым кинжалом, который он вгонял себе между ребер. Но он знал, что останавливаться нельзя, малейшая пауза или неточность в интонации погубит страшный невидимый узор, обрекая Сэнди на дополнительные мучения.
Закончив, он еще несколько секунд не решался открыть глаза. Хоть и чувствовал – получилось. Чувствовал по той мгновенно воцарившейся в лавке колючей, поддернутой холодом, которого никогда не видели в здешних широтах, тишине.
Когда он открыл, Сэнди Прайс стояла на прежнем месте, почти касаясь рукой двери, но что-то в ее облике неуловимо изменилось. Улыбка, понял он, с ее лица пропала улыбка. То, что заняло ее место, больше напоминало оскал.
- Ну здравствуй, Лэйд Лайвстоун, старый хитрый дрочила. Значит, не сдох еще, свинячье отродье? А жаль. Я бы охотно полакомилась требухой из твоего живота!
***
- И ты здравствуй, Полуночная Сука, - спокойно произнес он, - Приятно знать, что мы оба ощущали разлуку все это время. Что же до трапезы… Мне кажется, уже немного поздно для ужина, но, если желаешь, у меня есть холодная телятина с горчицей.
Сэнди ухмыльнулась. Эта гримаса так ей не шла, что лицо на миг показалось ему незнакомым. Все его черты вдруг исказились, будто под тонкой бледной кожей мисс Прайс обнаружились дополнительные мимические мышцы.
- Телятина? Я бы охотно отведала твои уши с грибной подливкой. Твою еще горячую от крови селезенку, вырванную из живого тела. Может, немного печени с кориандром…
- Я помню, что у нас с тобой разные предпочтения по части кухни, - кивнул Лэйд, - Кажется, в конце концов это и привело нас к разногласиям.
Зубы Сэнди издали негромкий клацающий звук. Он мог показаться невыразительным, но Лэйд знал, что по сравнению с этим звуком даже рык голодного ягуара – ничто, столько в
