особого страха быть убитым в нем не было, вернее, страх этот успешно контролировался всем армейским воспитанием.
Но между бесстрашием быть убитым и решимостью на самоубийство – огромная разница… Тем более для Власова, который, возможно, принял бы, если бы не помешала революция, священнический сан. Ни армейская школа, ни штабные университеты не сделали его атеистом[36].
Отказ Власова от самоубийства не был трусостью, как полагают некоторые обвинители генерала. Подтверждением того, что это сознательный акт выбора, пусть и мучительного, но сужденного тебе Пути, пройти который ты обязан до конца, служит поведение Власова в 1945 году. На этот раз никаких иллюзий по поводу собственной судьбы у него не могло быть. Власов знал и о неизбежных мучениях, и о столь же неизбежной предстоящей казни, но и зная все наперед, самоубийством опять не воспользовался.
Такого выхода для него, как для православного человека, просто не существовало.
Повторяю, что нам ничего наверняка не известно об Андрее Андреевиче Власове с того момента, как, разбившись на мелкие группы, остатки 2-й Ударной армии начали самостоятельно выходить из окружения.
Повторим ещё раз, что всё сказанное здесь – предположение.
Мы лишь отсекаем то, чего не могло быть.
Занятие не слишком увлекательное, но в мифологизированной судьбе Власова – необходимое.
Глава третья
Сподвижники хотели видеть во Власове героя, титана, бросившего вызов большевистскому режиму.
Власов не был ни героем, ни титаном.
Но не был он и предателем, сознательно заведшим армию в окружение, чтобы сдать ее врагу.
Это тоже миф.
Его навязывала советская пропаганда. Навязывала настолько усиленно, что он проник даже в формулировки судебного следствия, которое констатировало:
«Власов… в силу своих антисоветских настроений изменил Родине и перешел на сторону немецко-фашистских войск, выдал немцам секретные данные о планах советского командования, а также клеветнически характеризовал Советское правительство и состояние тыла Советского Союза»[37].
Нет нужды доказывать, что после трех месяцев, проведенных в окруженной армии, Власов просто не мог владеть какой-то представляющей для немцев интерес стратегической информацией, а если и владел, то знания ее, судя по протоколу допроса, никак не обнаружил.
«В феврале, марте и апреле в большом объеме формировались полки, дивизии, бригады. Основные районы, где располагаются новые формирования, находятся на юге, на Волге. О новых формированиях, созданных внутри страны, он плохо ориентирован… Началом большого русского наступления было наступление под Харьковом. С этой целью многочисленные дивизии были весной передвинуты на юг. Северный фронт был запущен. Можно допустить поэтому, что и Волховскому фронту больше не подводилось новых резервов… Наступление Тимошенко не удалось. Власов, несмотря на это, верит, что, возможно, Жуков перейдет в большое наступление на Центральном участке фронта – от Москвы. У него имеется еще достаточно резервов».
Подобную информацию немецкое командование могло получить и из сводок Совинформбюро, которые открыто передавались по советскому радио, провести подобный анализ могла любая домохозяйка. Особенно трогательными в дни, когда немцы уже завершили ликвидацию окруженных под Харьковом армий, выглядели откровения генерала о неудаче наступления Тимошенко.
И очень трудно согласиться с выводом Л. Е. Решина и В. С. Степанова (ВИЖ. 1993. № 5), будто именно предположения Власова о невозможности наступления Волховского фронта дали возможность немцам перебросить резервные дивизии под Сталинград. Немцы не были такими наивными, как Решин и Степанов, и понимали, что человек, проведший в окруженной армии три месяца, может только предполагать, в каком состоянии находятся резервы фронта, и принимать стратегические решения, основываясь на его показаниях, крайне неразумно.
Еще более предположительные сведения дал Власов, характеризуя положение дел в советском тылу. Сведения эти были порою настолько абсурдными и фантастическими, что дали возможность включить в 1946 году в обвинение формулировку, что Власов «клеветнически характеризовал… состояние тыла Советского Союза»…
Эта формулировка обвинения начисто отрицала предыдущую.
Ведь клевета и является дезинформацией. Какие же тогда планы выдал Андрей Андреевич Власов, если он, дезинформируя, путал немцев?
Это не казуистика…
С помощью привычных уху советского человека, хотя и надуманных формулировок, обвинители пытались извлечь Власова из трясины безволия и обстоятельств, которая засасывала генерала Власова летом 1942 года, но и сами при этом проваливались в топь и их тоже начинала затягивать зыбкая генеральская трясина.
Между тем истинная вина генерала Власова – мы говорим сейчас о Власове лета 1942 года! – ни в каких доказательствах не нуждалась.
Генерал Власов сдался в плен и уже тем самым совершил тягчайшее преступление.
Ведь еще 16 августа 1941 года в СССР был издан приказ № 270, согласно которому офицеры, занимавшие командные должности и сдавшиеся в плен, рассматривались как изменники, а их семьи арестовывались и подвергались репрессиям.
Об этом приказе знал и Андрей Андреевич Власов…
Для западных исследователей, граждан так называемых цивилизованных стран, вопрос о причинах измены Власова решается просто и без затей.
– Если государство предоставляет гражданину защиту, – рассуждают они, – оно вправе требовать от него лояльности, а если гражданин лоялен государству, оно обязано предоставить ему защиту.
Отказавшись подписать Женевское соглашение, советское правительство лишило своих граждан необходимой защиты, а следовательно, и граждане не обязаны были сохранять в плену верность ему.
Рассуждение само по себе вполне логичное, но к Власову абсолютно неприменимое, хотя бы уже потому, что большевистский режим снял с себя заботу не только о пленных, но и – это мы видели на примере 2-й Ударной армии – о солдатах, а также и всех остальных гражданах.
Фашистов многое роднило с интернационалистами-ленинцами.
Тоталитаризм… Культ вождя…
Об этом написано немало.
А вот о том, что сходным в ленинском большевизме и гитлеровском фашизме была откровенная русофобия, почти не пишут, хотя без этого невозможно разобраться в самой сущности, казалось бы, враждебных друг другу идеологий.
Русское национальное сознание определяло чрезвычайно высокий уровень патриотизма. Но в отличие, например, от той же Германии русский патриотизм зиждился не на том, что ты – русский, а на том, что ты – православный, что твоя страна – хранительница истинных устоев христианства. И в отличие от чисто национального патриотизма патриотизм этот действовал на другие нации, не порабощая их, а приобщая к православию, вбирая в православие и русскость.
Именно православное сознание народа и обусловило ту трагедию, которая разыгралась в семнадцатом году. Идеи коммунизма были обманчиво близки идеям православной русскости.
Ленин, Троцкий и их сподвижники, безусловно, обманывали массы, увлекая их не совсем теми идеями, которые предполагали осуществить на практике, но, обманывая, а затем и осуществляя свои подлинные замыслы, они были вынуждены в известной степени корректировать их, приспосабливая под
