Загнул! Я вдруг подумал с лёгкой досадой, что если бы я умел так красиво говорить о вещах простых и невероятно сложных одновременно, возможно, Магдалин смотрела бы на меня иначе.
– Пожалуй, я пойду. – Она бросила на Равви беглый взгляд. – Уже поздно.
– Я тебя провожу. – Быстро отозвался я. – Небезопасно девушке ходить одной по ночам.
– Ты совсем не знаешь города, – возразила Магдалин. – Что, мне потом провожать тебя обратно?
Тоже мне! Я попадал в развязки и посложнее. Один выезд с Ярославки на МКАД чего стоит!
– Он больше не заблудится, – поспешно заверил Равви. – Всё будет хорошо. Ступайте.
Я подумал, что ему не терпится избавиться от меня любым способом, но этот мне определённо нравился. Ладно, побеседуем после. Один час погоды не сделает.
На окраине бурлила жизнь, а в центре город словно вымер. Только изредка лаяли собаки, блеяли овцы. Каменные стены подозрительно провожали нас узкими щелями окон-бойниц. На перекрёстке дорог дремал сонный макаронник, обнявшись с копьём. При звуке шагов, приподнялся, сипло спросил, чего мы шляемся посреди ночи, и смачно зевнул во всю пасть, не дожидаясь ответа. Козёл.
Мы шли, и разговор лился сам по себе, без затей, о звёздах и невероятном закате – признаке жаркого полдня, о дождях, которые здесь редки в это время года.
– Скажи, ты знал Равви прежде? – неожиданно спросила Магдалин.
– Нет. – Удивился я. – Здесь я увидел его впервые.
Она помолчала, закручивая на палец кончик непокорного локона.
– Иногда мне кажется, будто вам двоим известно что-то, чего не знаем мы. И это знание связывает вас невидимой нитью… Ты не ученик его, но и не простой попутчик. Кто же ты тогда?
– Всего лишь шут при короле. – В подтверждение я скорчил подобающую гримасу. – А шутам всегда позволено чуточку больше, чем остальным. Прекрасная Магдалин, у тебя по-женски богатое воображение.
– Что, ты хочешь сказать, что женщины глупее мужчин?! – аспыхнула Магдалин.
– Боже упаси! В моей жизни всегда всё было наоборот!
Мне вовсе не хотелось ни ссориться, ни вступать в дебаты.
– Расскажи о себе, – попросила Магдалин. – Где ты живёшь? Я всегда мечтала путешествовать…
– Там… – Я замялся, не зная, как объять необъятное и выделить главное. – Там дома такие высокие, что за ними не видно солнца. В них живёт очень много людей. Так много, что порой среди людей трудно разглядеть человека, что иногда ощущаешь себя песчинкой на берегу, и хочется кричать, чтобы тебя услышали, но тогда тебя примут за сумасшедшего или пьяного…
– Грустно, – сказала Магдалин. – Наверное, тяжело там жить.
– Нет, привыкаешь. Все так живут. Встречаются, общаются, работают, отдыхают. Дружат, любят, заводят семьи, растят детей. Так же, как и здесь…
Я сказал это и вдруг понял, что это на самом деле так. Если убрать примочки цивилизации, то ничего не изменилось за эти пару тысяч лет. Разве народу прибавилось.
– А чем занимаются твои родители?
– Они умерли.
– Прости.
– Ничего.
– А братья или сёстры у тебя есть?
– Был младший брат, Сашка. Он тоже умер.
– Прости… – прошептала Магдалин, прикрыв рот ладонью, словно боялась, что с губ снова сорвётся неосторожное слово. – Я не хотела…
Я тоже больше не хотел ни жалеть, ни вспоминать.
– Это было очень давно, – сказал я. – Давай, я расскажу тебе что-нибудь повеселее. Например, про зиму. У нас зимой холодно. Гораздо холоднее, чем здесь. У вас бывает снег?
Она покачала головой.
Снег зимой идёт с неба вместо дождя. Белый и пушистый, но холодный. Зачерпнёшь в пригоршню, а он согревается, тает, превращается в воду и стекает между пальцев. Но, когда его много, очень много, он закрывает всю землю, наметает огромные сугробы, и можно в них валяться, как на перине, лепить снежки – такие маленькие комочки – и кидаться друг в друга, скатываться с горок… Это весело!
Я и сам увлёкся, совершенно позабыв, как осточертевает тягучая грязная московская зима, когда ни пройти, ни проехать, и уже в марте не остаётся сил смотреть чёрные, сколотые дворниками глыбы льда, загромоздившие обочины тротуаров, солёные лужи и испорченную обувь. Я рассказывал о хоккее, санях и лыжах, снежных бабах и новогодних ёлках… И даже изобразил попеременно лыжника и конькобежца, похожего на подбитую ворону.
– Как интересно! Вот бы увидеть! – прошептала Магдалин. На её полных вишнёвых губах заиграла мечтательная улыбка, и я вдруг поймал на себе зачарованный взгляд, немного похожий на тот, которым она смотрела на Равви. Я запнулся, осекшись на полуслове. На секунду замерев, гулко ухнуло сердце.
Громкое пьяное многоголосое ржание разнеслось по округе.
Мы поравнялись с кабаком. Из гостеприимно распахнутой двери доносилась музыка, гогот, стук сшибаемой мебели. Кто-то звал некую Ханну и требовал ещё вина. Народ культурно отдыхал. Брякали кружки, кто-то грозился набить морду Мордыхаю, другой громко запел, причём Пётр по сравнению с ним был Лучано Паваротти. В другой момент я и сам был бы не прочь завернуть туда, и даже машинально сунул руку в карман, но не нашёл там ничего интересного.
Я взял Магдалин под локоть и назидательно заметил, что молодой женщине никак не следует ходить одной мимо таких нехороших злачных мест. Магдалин покорно кивнула, но в глубине отливавших тёмным золотом глаз мне почудилась тщательно запрятанная грустная усмешка.
Из кабака вывалился толстяк, обмахиваясь платком. Пахнуло противно-слащавым запахом духов. На нём повисла дородная размалёванная девка, она глупо хихикала.
– Ступай, – отмахнулся толстяк.
Он собрался пристроиться по нужде под раскидистым деревом сбоку от входа, но, завидев нас, замер с глупо раззявленным ртом и тут же радостно оскалился:
– Мария! – заорал он, распахнув жирные объятия, – Я искал тебя, детка! А ты вот, значит, где, в Иерусалим перебралась!
И, проигнорировав моё присутствие, бросился к Магдалин. Она сделала шаг назад, предостерегающе выставила ладонь.
– Понимаю, – возвестил толстяк, сосредоточив на мне мутный взгляд, – и не стану мешать. Скажи, где ты теперь, я приду завтра! – И послал Магдалин воздушный поцелуй обслюнявленной потной ладонью.
Девка просверлила Магдалин недобрым взглядом.
– Пошли отсюда, – сказал я, обходя сладкую парочку. Толстяк попытался ухватить Магдалин за руку, но я оттолкнул его, тот кулем свалился под раскидистое дерево и разразился отборной бранью в наш адрес. В другое время мне было бы чхать на то, что выкрикивает какой-то пьяный недоумок. Но теперь, рядом с оцепеневшей Магдалин, кровь ударила мне в лицо, бешено запульсировала в висках.
– Заткни вонючую пасть! – рявкнул я, едва сдерживаясь, чтобы не нарушить правила «не бить лежачего». – Или я из тебя отбивную сделаю!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
