расстреливать, всегда имеет преимущество перед другими. Он чувствует реализацию своих слов и ответственность. Я же лично хотел бы быть директором театра…
Д. X.: Вот чего я не выношу. Пенки, баранина, маргарин, лошади, дети, солдаты, газета, баня. Баня – это то, в чем воплотилось все самое страшное русское. После бани человека следовало бы считать несколько дней нечистым. Ее надо стыдиться, а у нас это национальная гордость. Тут стыд не в том, что люди голые, – и на пляже голые, но там это хорошо, – тут дымность, и затхлость, и ноздреватость тел.
Затем: О людях.
Д. X.: В H. М. стихия бани, она и дает ему силу. Он ходит два раза в неделю в баню и там парится. Он очень белый. И стихи свои он сочиняет в бане, распевая их на полке. В нем нечто мужицкое, и потому он так чуток к этому в людях, так ненавидит это. Он из нас самый русский, может быть, даже по крови.
Л. Л.: Разве русскому лицу свойственен такой причудливый нос?
Д. X.: Напрасно думают, что русское лицо мягкое и округлое, как у Н. А. Это финское. Русское именно с таким вострым носом. Впрочем, дело, конечно, не в крови.
Л. Л.: Вы правы, старорусские лица строги и аскетичны, в них нет той смазанности черт, какая обычно приписывается русскому лицу,
Д. X.: В H. М. необычная озлобленность. Среди нас, правда, нет хороших людей; но H. М. обладает каким-то особым разрушительным талантом чувствовать безошибочно, где что непрочно и одним словом делать это всем ясным. Поэтому-то он так нравится всем, интересен, блестящ в обществе. В этом и его остроумие. И даже его теории пропитаны тем же. Разве можно придумать что-либо более оскорбительное, от чего ученый физик, если бы услышал, полез на стену, что-либо вернее попадающее в слабый пункт физики, как утверждение, что свет вообще не имеет скорости, распространяется мгновенно?
Л. Л.: А Я. С.?
Д. X.: У нас у всех остроумие странное, вроде того, как бы половчее сказать: «Я – идиот», или «у меня ноги потеют». Но Я. С. лучше всех нас носит созданную им маску. Конечно, она как-то соответствует ему. Все его поведение разработано чрезвычайно тонко: и эти ссылки, что он не умеет говорить, и что у него способности ограничены, и подчеркивание, что он идет в уборную. Он возвел свои недостатки в новые добродетели, в особые достоинства, гордится своей неврастенией.
Л. Л.: Он из тех гордецов, что сами готовы любому уступить дорогу и отойти в сторону, лишь бы не получать толчков. Такие становятся деспотами своего несуществующего царства. Это нехорошо, потому что в теоретической области капризы недопустимы, тут нельзя быть ни деспотом, ни мечтателем, ни неврастеником… А А. В.? Он как-то говорил мне: раздробление времени, которое он произвел, уничтожает интерес ко всякому дальнейшему изучению; вместе с тем, идти дальше некуда: остается только повторять все снова, что время и мир не существуют, с ними не существует и никакой объективной ценности; единственное, что остается, это, говорит А. В., власть богатства; в силу богатства он верит, и его мечта – хвастать, что он зарабатывает много денег. Это печальная иллюзия – богатство, ведь рано или поздно становится ясно, что оно само по себе не может ничего заполнить в жизни, и когда это станет А. В. ясно, пропадет последняя иллюзия, не останется ничего.
Д. X.: Я хорошо отношусь к нему, но он сам сделал так, что с ним трудно. Он иногда милейший человек, но стоит только показаться любой реальности – деньгам, еде, женщинам, – как с ним происходит мгновенное превращение, он становится одержимым. Вот человек, который, конечно, родился в ресторане… А Н. А. родился в провинции и на всю жизнь останется провинциалом, читающим по вечерам «Ниву» в кругу семьи и удивляющимся успеху наук.
Затем: О судьбах.
Д. X.: Среди нас есть такие, путь которых уверен и ясен. У них есть профессия. Другие в очень рискованном положении: они как бы создают новые профессии. Конечно, у нас в чем-то, в чутье, есть преимущество перед настоящими учеными; но нет необходимого – знаний. Наше общество можно вернее всего назвать обществом малограмотных ученых. Но как любой шахматный кружок дает лучшему в нем звание категорного игрока, так и среди нас каждый может стать знатоком в какой-то своей области, где ему карты в руки. И это как будто намечается. Я не знаю, как вас назвать, Л. Л., философом или как иначе, но, по-моему, у вас намечается свой путь, отличный от известных.
Л. Л.: Не знаю; во мне нет оригинальности, как, например, в H. М., и все же я на многие вещи смотрю совсем по-иному, чем это принято; тут, кажется мне, объясняется просто тем, что у меня прирожденное свойство: я смотрю пристально там, где остальные скользят взглядом; во мне еще раз воплотилась «семитическая серьезность».
Об инстинкте.
Есть три способа объяснения инстинкта. Первое: насекомое соображает как человек. Второе: случайная цепь действий, отобранная и удержанная отбором времени. Третье: таинственное, отличное от разума, свойство. Все три объяснения бесплодны. Но тут дело не только в инстинкте, а вообще в целесообразности, встречающейся в природе, например, распределение листьев на дереве, – откуда она?
Я думаю, что мы удивляемся ей так же, как у Мольера кто-то удивляется тому, что всю жизнь говорит прозой[97]. Инстинкт не какое-либо специальное свойство, особый механизм, а все те же основные свойства мира, жизни, проявляющиеся в частных случаях. Для его объяснения не надо вводить никакого добавочного фактора. Тут происходит то же, что, обычно, при попытках объяснения, например, изотропии пространства или коммутативности сложения: подыскивают, почему так, а на самом деле так потому, что нет никакого добавочного условия анизотропии или некоммутативности, – задача оказывается перевернутой, для них-то надо подыскать добавочный фактор, нарушающий общий закон.
Что такое инстинкт? То, что дает возможность животному производить целесообразные действия, хотя оно и не знает цели.
Животное находится в положении, не соответствующем продолжению его жизни. Это можно назвать исходным положением. Затем оно переходит в соответствующее продолжению жизни положение. Это можно назвать конечным положением. Цепь поступков, которые переводят его из начального в конечное положение, – это будут инстинктивные поступки. Возможность и условия их даются устройством тела животного и устройством окружающего мира. Поступки эти целесообразны. Почему животное, не зная ни своего устройства, ни устройства мира, ни конечного положения, находит правильный путь к этому положению?
Пример. Младенец не имеет материнского молока. Это исходное положение. Младенец получает молоко. Это конечное положение. Хватание груди и втягивание молока – это инстинктивный поступок. Чем его объяснить?
Конечно, это не какое-либо специальное свойство, а выражение в частном случае основного закона всего живого: хватание и втягивание. Живое – то, что растет, включает в свою структуру окружающее. Этот же закон – вариант общего мирового закона расширения или растекания, уничтожения разностей уровней или, вернее, просто разностей.
Но откуда младенец узнает, как пользоваться ловко органами своего тела, в данном случае губами? Почему он как будто понимает устройство своего тела, знает, как его использовать в окружающем мире? Движение губами, это очень простой случай, но бывают другие, когда действие гораздо сложнее, например, история с осами-«парализаторами», описанная Фабром[98]. Откуда знает оса устройство своего жала и тела своей жертвы?
Конечно, ответить на это точно можно, лишь изучив подробно осу и ее жертву, узнав, чем привлекает нервный центр жертвы осу, наверное, оса чувствует его, находит к нему прямой путь, как мы на свет или собака по запаху, потому что это самый простой путь.
Как бы ни было сложно использование устройства тела в инстинктивном поступке, принцип объяснения тут – соответствие устройства тела и поступка: тело строится по тем же принципам, оно как бы основной, отстоявшийся во плоти поступок. Младенец втягивает молоко, потому что его
