они спят.
Зачем Тимур пришел сюда? Какая связь между этой квартирой и Ларой. И почему он не уходит, ведь понятно же, что эти люди говорить не способны, они вообще ни на что не способны. Уходить надо, пока не случилось нечто ужасное, а он стал столбом посреди комнаты. Зачем?
Девушка перешла на крик, и Салаватов бросил:
— Увянь!
К моему удивлению, она действительно увяла, осела на землю, словно хрупкий ночной цветок, застигнутый лучами солнца. Ну и бред же в голову приходит!
— Это наркоманы, да?
В коридоре было страшно, и я подошла к Тимуру. Пришлось переступить через тело одного из НИХ.
— Да.
— Им хорошо?
— Не знаю. Наверное, да.
— И ей? — Девочка у батареи не давала мне покоя, такая она была… невесомая. Фея из сказки. Светлые волосы, прозрачная кожа, глаза, похожие на разлившуюся вселенную. Такие лица рисовала Лара, такие глаза смотрели на меня со всех ее картин, она хотела смотреть на мир такими глазами.
И смотрела.
Тимур специально приволок меня сюда, специально, чтобы заставить сомневаться в Ларе. Салаватов рассматривал комнату со смесью непонимания и брезгливости. Святой, да? По какому праву он осуждает их? А если для этой девушки укол — единственная возможность быть счастливой?
— Пошли. — Сказал Тимур.
— Куда?
— Здесь Шныря нет.
— А где он есть?
— Не знаю. Надо подождать, он надолго не уходит, за хату боится.
— Этот твой Шнырь…
— Он не мой.
— Хорошо, этот не твой Шнырь, он тоже… ну, как они?
— Наркоман?
— Наркоман. — Повторила я невкусное слово. Мы заглянули во вторую комнату — пусто. Перспектива ждать неведомого Шныря не вдохновляла. Казалось, еще минута, и я навеки пропитаюсь этой вонью, но Тимур уходить из квартиры не пожелал, занял единственный более-менее целый стул на кухне, а мне стоять пришлось — на черную от грязи табуретку сесть я не решилась, ладно, не гордая, постою.
— Шнырь, он наркоман, но не такой. Колеса, травка, а вот уколы — ни-ни. Знает, чем это заканчивается. Хотя, с другой стороны, вопрос времени, может, уже и на иглу сел. И подох где-нибудь в канаве, как пес бродячий.
— Брешешь все. — Раздалось прямо над ухом. От неожиданности я подпрыгнула.
— Какие гости да без приглашения… — Шнырь, а, догадываюсь, это был именно он, выглядел так, словно готовился к участию в кастинге на роль Кащея. Высокий, метра под два и неестественно худой. Желтовато-коричневая кожа, обтягивая лысый череп, мелкими складками собиралась на шее, крупные уши слегка оттопыривались, а слишком короткая верхняя губа выставляла на всеобщее обозрение бледно-розовые десны и кривые зубы. Меня передернуло от отвращения, а Шнырь довольно заржал.
— Не нравлюсь девочке. Шнырь никому не нравится, но это сначала, а потом все бегут к Шнырю, всем нужен… Вам вот тоже понадобился, раз пришли.
— Ника, иди сюда.
Я мысленно поблагодарила Тимура и поспешно спряталась за его широкую спину.
— Ни-и-и-и-ка. — Шнырь довольно облизнулся, и меня снова передернуло.
— Здравствуй, Шнырек.
— Здравствуй, Тимка. Вышел, значит?
— Как видишь.
Молчание. Я чувствую на себе взгляд этого горе-кащея, от которого на коже остается след, вроде того, который оставляет после себя улитка. Этакая, знаете ли, длинная полоса слизи. Вернусь домой — первым делом вымоюсь, чтобы и воспоминаний не осталось. Шнырь улыбается, Салаватов молчит, словно ждет чего-то, непонятно, только чего. Раньше мы ждали Шныря, и вот он, явился, а мы опять ждем.
— Хорошая у тебя девочка. — Кащей срыгнул и почесал лапой впалый живот. — Не одолжишь попользоваться?
— Обойдешься.
— Как знать, как знать. Может, и обойдусь, а, может, и наоборот. Зачем пришел?
— По тебе соскучился.
— Да ты что? — Шнырь оскалился, это, по-видимому, означало радость и восторг от встречи со старым товарищем. — Соскучился, стало быть. А я вот, грешным делом, подумал, что тебе снова… нужно.
Мне показалось, или Салаватов напрягся?
— А что, я тебе со скидкой, по старой-то памяти отпущу. Товар — отменный, а у тебя девочка хорошая. Ты ей, как и сестричке, сам уколы делаешь?
— Закройся.
— А чего? — Шнырь продолжал скалится. — Все ж в курсах-то про Ларку, она ж натура нежная, творческая, с кем спит, того и для дела приспосабливает… Сука. — Вяло закончил лысый.
— За что ее убили?
— Убили? Ай, какая неприятность, и давно? А, ну да, давно, шесть годочков минуло, совсем плохая память стала, слабая, ничего не помню. Вот, не поверишь, что вчера было и то не помню, а шесть лет… Много воды утекло.
Тимур молчит. Тимур думает. Тимур посадил Лару на иглу. Так этот недочеловек, который меня взглядом облизывает, сказал. Верить или нет? Я не хочу верить, я уже ни во что не хочу верить. Салаватов встает и заслоняет Шныря. Теперь я совсем ничего не вижу. Возможно, так оно и лучше, зачем мне видеть урода, который клевещет на Лару, она не была сукой, она была моей сестрой.
— Слушай, Шнырь, давай по-хорошему договоримся, а? Ты ведь в курсе, с кем Лара водилась? И откуда она деньги брала? Знал же, что я канал перекрыл.
— А, может, я ей без денег давал? А чё, она мне давала, а я ей. Натуральный, так сказать, обмен! — Шнырь заржал, и я порадовалась, что не вижу этой мерзкой рожи, пусть с ним Тимур разбирается, а мне противно.
— Слушай, урод, если у тебя сейчас мозги на место не встанут, так я вправлю. Понятно излагаю?
— Грозный ты стал, Тимка, я весь аж прям трясусь от страху, гляди, обделаюсь еще, тебе ж западло с таким вонючим беседы вести будет.
Салаватов, ухватившись за несчастный табурет, поднял его над полом. Полагаю, в качестве последнего китайского предупреждения. Что ж, одобряю и поддерживаю.
— Хорошо, хорошо, не надо мебель ломать. Давай с тобой махнемся, я тебе информацию, а ты мне девочку.
— Чего?
— Оглох ты там, на зоне, что ли? Девку трахнуть дай, а то ничего не скажу. Думаешь, я ее не признал? Ларкина сеструха это, та, которая тебя подставила, в натуре, как лоха последнего. А ты, значит, вышел, и время потерянное отрабатывать заставляешь. Правильно. Ей богу, правильно! А у меня она живо в содеянном раскается и заречется на солидных людей пасть свою поганую разевать! А, хочешь, мы вдвоем? Даже прикольнее…
Табуретка разлетелась о стену, а мне стало смешно, получается, что виновата я, а не Тимур. Я собиралась мстить ему, а он имеет полное право отыграться на мне. И, возможно, еще воспользуется этим правом, кто знает, что ждет нас в будущем.
— Сука ты. — Печально заметил Шнырь, которого не слишком опечалила потеря стула. — Я
